И вышел. Сбежав по лестнице, нашел Локтева с Ольховским на крыльце. Физик отчасти оправился от потрясений, пришел в себя и довольно жарко пытался втолковать полковнику нечто оправдательное. А увидев меня, воодушевился сильнее:

— Вот! Товарищ, я и вам хочу сказать. Вы же люди интеллигентные, это сразу видно…

— Тебе Иуда товарищ, — отрезал я.

Мне и вправду не хотелось даже слышать ничего от этого мерзавца. Хотя и можно было сейчас вытряхнуть из него сведения. Но пусть теперь этим занимается следствие. А у нас есть еще задача: брать Барашкова-старшего и наверняка вытряхивать из него ссылку наверх. Тех, кто прикрывает его.

Впрочем, посмотрим. Главное мы сделали.

Ольховского втолкнули в машину, строго-настрого предупредив его и Барашкова-младшего, чтобы они даже переглядываться не смели, не то, что переговариваться. Локтев сел на переднее сиденье к шоферу, я между двумя задержанными, Барашков слева, Ольховский справа:

— Вы поняли? Ни малейшего контакта. Будем расценивать как усугубление вины.

Те угрюмо промолчали, что я расценил, как знак согласия. Двери заблокировал. И мы поехали в следственный изолятор МГБ «Лефортово».

Вроде бы все было в норме, но что-то не то чувствовал я на душе. Какие-то кошки скребли. Я не ослаблял ни на секунду бдительности, хотя и сознавал, что всякая попытка побега бессмысленна. И что мои поднадзорные, какие бы ни были, они люди не только образованные, но умные. Следовательно, понимают это не хуже меня. И тем не менее, необъяснимая тревога не отпускала меня.

Ехали мы быстро. Домчались до заставы Ильича. Перед нами катил автобус ЗИС-16, наш водитель Коля взял левее, еще поддал газу, обходя громоздкую машину. Пронеслись впритирку к ее левому борту, почти обошли…

И здесь мое сумрачное предчувствие вспыхнуло внезапной молнией.

В лице Ольховского.

Где-то я его и упустил. По крайней мере, он успел дернуть кнопку блокировки, и тут же — ручку-«открывашку». В салон хлынула воздушная волна.

В «Эмке» двери открываются против хода машины. А мчались мы со скоростью порядка семидесяти километров в час. Поток воздуха рванул дверь, распахнул, и я едва успел схватить физика за рукав.

— Стой! Стой, гад, куда⁈

Выкрик был вздорный, но от внезапности и не то рявкнешь.

Хлипкая х/б ткань растянулась, противясь замыслу самоубийцы.

Сейчас прыгнет! — полыхнуло в голове.

Сомнений не было: душевный сумбур, отчаяние затопили игрока-банкрота, утопили разум. Смерть перестала быть ужасом — уж лучше она, чем годы, годы, годы тюрем, пересылок, лагерей. И он решил броситься под колеса автобуса.