За дверью прошли двое — Громов и кто-то ещё, по тяжести второго шага из третьего взвода; не зашли, пошли мимо. Печь поднимала ровный плотный жар; угли под брезентовой стенкой дышали красным. Я взял перо.

'5. Об отличии лавины по звуку.

Не грохот.Низкий короткий гул . Длится около шести секунд, считал я сам в момент: один — два — три — четыре — пять — шесть. Идёт сверху, не разбираясь, кто внизу. Если расслышал — крыться у скалы с подветренной стороны, на боку, лицом к земле, головой по склону. Не бежать вниз. Не бежать вверх. Иваньков 6.02 на той тропе сказал мне после: «Это не снег. Это вес». Это верно. Лавина — не падающий снег, а сорвавшийся склон'.

Пункт пятый я писал, не отрываясь, в один заход. Когда закончил, обнаружил, что левая ладонь вспотела, хотя в землянке было прохладно от двери. Вытер ладонь о полу шинели. Перечитал. Оставил.

Шесть секунд . Я ещё считал. И ещё долго буду считать.

'6. О выборе места для землянки на склоне.

Не ниже верхнего уровня снегосбора. Зимой смотреть, куда даёт ветер (по карнизам и заметам у деревьев); в марте — куда побежит вода (по уклону и старым промоинам). Вход — не на наветренную сторону. Печь — у подветренной стены. Брезент крыши — не плоский, под углом не менее тридцати градусов к горизонтали: на плоский собирается снег и продавливает кровельную жердь к третьему дню'.

'7. О хранении продовольствия в горах.

Муку и сахар — в землянке, у печи, но не вплотную к железу; мороз не убивает их, влага из тающего снега — портит. Сухарь не страдает ни тем, ни другим. Чай — в закрытой жестянке, не в холщовом мешке. Мясо — в холодной нише в обратном скате (4-я рота сделала такую под штабной 12.02). Сало — под брезентом, отдельно, не у печи: топится, прогоркает. Спирт — отдельно от керосина; путать смертельно'.

Эти два пункта пошли быстро. Здесь говорило хозяйство; хозяйство в полку у меня лежало плохо до Каца — после Каца стало надёжнее на половину. Хорошо это пишет, кто сам считал. Я не считал; я писал то, что у меня осталось от чужого счёта.

Положил перо. Седьмой пункт был последним, который выходил легко.

Восьмой — про связь — я знал хуже всего. Линию у нас рвало регулярно: то снегом, то лопатой обозного, то однажды — шапкой раненого, который, падая, попал в провод плечом. Восстановление шло по часу-полтора, и за это время посыльный успевал добежать через гребень и обратно. Что записать в тетрадь, я ещё не решил. Решил вернуться к восьмому позже.

Закрыл тетрадь. Не на замок — у неё не было замка. Просто положил поверх первой и пододвинул на полпальца к лампе, как пододвигают к свету бумагу, которую собираются ещё взять.