— А мама?

— Мама ставила мне у кровати кружку с горячим молоком и уходила. Я ложился к двум, вставал в шесть. Папа не приходил. Папа меня в эти годы ещё прощал, как прощают тринадцатилетнего, у которого пройдёт; он сообразил, что не пройдёт, к моим шестнадцати, когда я уже носил тетради к Шатуновскому и не носил больше в аптеку.

— И вы ходили к нему два года?

— Два. До его отъезда. У него было четыре лекции в неделю; я брал три из четырёх — на четвёртую мне не хватало времени, я и в гимназию ходил.

— А потом?

— Потом он уехал, и Шатуновский взял его место. И я перевёл свой комплексный к Шатуновскому, и алгебру тоже к Шатуновскому. Шатуновский был другой. Руки толще, подбородок не такой ровный, говорил по-русски и не любил, когда ему переводят в первый ряд. На второй ряд он смотрел косо. Шатуновского я люблю меньше.

— Но ходили.

— Ходил. Шатуновского у нас уважали — он держал кафедру чётко, иногда грубо, но всегда честно. У него никто не сидел молча: вопросы шли с первой минуты. На каждой лекции был один человек, которому он чуть особенно много кивал в ответ; в мой год это был Ваксельберг, на следующий — кто-то с физико-математического. Меня Шатуновский перестал терпеть, когда я начал диссертационный план у Каратеодори и не отказался у Шатуновского доделать. Это было его право — не терпеть.

* * *

— Семён Львович. У вас на Дерибасовской аптека отца?

— Аптека. Угол Дерибасовской и Преображенской, если идти от Соборной площади — на правой стороне, низкий вход, две ступеньки вниз. Над дверью медная вывеска: «Аптекарь Л. С. Кац». В первой комнате — прилавок, весы с разновесом до полузолотника, склянки на полках до потолка. Во второй папа разводил латинские порошки и держал главную полочку под стеклом, с замком: ключ носил на шее на тёмной шёлковой ленте, заношенной до серого. Я эту ленту в одиннадцать лет один раз снял с него ночью и утром надел обратно — он не заметил. Папа просил, чтобы я в эту аптеку вошёл и не вышел оттуда до пятидесяти.

— А вы?

— А я пошёл к Каратеодори.

— И?

— И папа меня не простил. Папа человек тихий, но не прощает он медленно и долго.

Я засмеялся. Один короткий толчок, в кулак у губы. Не как Бугров, у которого смех тоже короткий, но изнутри, из груди. У меня смех вышел отсюда, ото рта, и сразу затих. И всё же это был смех — второй за два дня. Первый — у Лизы, у заслонки. С похорон я их пока считал.

Кружка у меня в левой шевельнулась — стенка задела о палец, чай чуть качнулся, и одна капля сошла по ободу вниз. Я её левой о сукно колена не снял, оставил — пусть высыхает. Жест уже был бы лишний.