Кац выждал секунду.

— Я что-то смешное сказал?

— Сказали. «Папа человек тихий, но не прощает он медленно и долго» — это конструкция вашей мамы или ваша?

— Мамы. Папа сам никогда так о себе не сказал бы.

— Вот этим и смешно. Что вы такое о папе говорите его же ритмом.

— А.

Кац принял это спокойно. Он не любил, когда смеются над ним; он любил, когда смеются над тем, как он рассказал. Это была разница, которую он держал точно.

— Прапорщик. Хотите про последнюю лекцию Каратеодори?

— Хочу.

— Последняя была в феврале тысяча девятьсот девятого. Он не сказал, что уезжает. Закончил тему — особенности конформных отображений — и сказал, как всегда: «На следующей неделе мы продолжим». В понедельник на следующей неделе вышла секретарша из деканата и сказала, что лекций больше не будет — Константин Дмитриевич уехал в Гёттинген. В первом ряду один человек встал и пошёл к двери. Пожилой, в чёрном сюртуке, с седой бородой; я его не знал. Он шёл медленно. В дверях остановился, обернулся на пустую кафедру и сказал — на идиш, негромко, я разобрал: «Я к нему привык».

— И всё?

— И всё. Аудитория за ним наблюдала. Он постоял ещё две секунды и пошёл по коридору к выходу — по чёрному; у нас тогда чёрный коридор шёл вдоль западной стены, без окон. Шаги его были слышны долго.

— А вы?

— А я остался в зале. Меня сидело ещё человек сорок, и никто не вставал минут пять. Потом встал один, за ним второй, и потом все. Я шёл к выходу последним, потому что в первом ряду у меня были разложены три тетради и я их собирал по одной, очень медленно. Никто не торопил.

Я сидел молча. У меня в землянке хватало места для тишины, которую можно ничем не заполнить. Кац ставил в эту тишину доверие — как ставят на стол вторую кружку, не уговаривая взять.

* * *

— Сергей Николаевич.

Я опустил подбородок. Это было первое «Сергей Николаевич» от него — не «Сергей Николаич», как у Карпова и Самойлова, а полное, академическое, со всеми буквами на местах. Раньше, в марте, в столовой, он это уже произносил, но тогда оно шло гимназическим регистром, без личной близости. Сейчас, после папы Льва Соломоновича и Каратеодори с тонкими руками и идишского «я к нему привык», это было то же самое слово, но через другую щель. Я это услышал.

— Слушаю, Семён Львович.

— У вас странная улыбка.

Я не двинулся.

— Какая?

— Как у человека, который давно не смеялся, но при этом точно знает, как это делается.

Я подержал кружку левой. Чай был ещё горячий, но уже не обжигал. В груди — между ключиц, чуть слева — у меня что-то поднялось и опустилось обратно, медленно, как пузырёк со дна ведра: не паника, не страх, не вызов. Просто плотный знак, что Кац меня видит. Третий за том, после Ляшко и Лизы. Я этого, кажется, ждал — не от него лично, а вообще, что кто-то скажет.