— Давление восемьдесят на сорок, стремительно падает! — кричит на бегу фельдшер, на ходу вливая в вену пациентки физраствор. — Пульс нитевидный, выраженная тахикардия. Беременность двадцать восемь недель! Лобовое столкновение!
Легкие горят от бега, но внутри меня все мгновенно собирается в ледяной стержень.
Я больше не женщина, я врач.
Адреналин выжигает всё лишнее, оставляя только наработанные годами рефлексы.
Я пока не вижу лица пациентки — оно скрыто под массивной кислородной маской и коркой подсохшей крови из глубокого рассечения на лбу. Вижу только огромный, неестественно напряженный, каменный живот, выступающий под пропитанной багровым простыней.
— В первую операционную, живо! — командую я, мой голос звучит резко, отскакивая от стен. — Готовьте кровь для переливания! Алина, разворачивай набор для экстренного кесарева!
Свет хирургических ламп вспыхивает, ослепляя своей резкой, стерильной белизной. Писк кардиомонитора надрывается в паническом ритме.
В нос бьет густой, тяжелый запах железа.
Алина, моя старшая медсестра, быстрыми, отработанными движениями срезает с пациентки остатки изодранной одежды. Анестезиолог откидывает кислородную маску, чтобы подготовить интубацию.
Я протягиваю руку в перчатке.
Холодная сталь скальпеля привычно ложится в ладонь. Знакомая тяжесть. Привычная ответственность за две жизни.
Делаю шаг к столу.
Взгляд механически скользит по телу, оценивая повреждения, и вдруг цепляется за обнаженную ключицу.
Пальцы под латексом сводит острой судорогой.
Там, на бледной, перепачканной коже, покоится тонкая золотая цепочка с подвеской в виде полумесяца. В груди что-то срывается с крючка и с глухим ударом падает вниз.
Я слишком хорошо знаю эту подвеску. Марк выбирал ее при мне три месяца назад. «Для коллеги, подарок от отдела», — сказал он тогда, небрежно пряча бархатную коробочку в карман пиджака.
Выше золотого полумесяца — крошечная родинка.
Воздух застревает в горле колючим комом. Я заставляю себя поднять глаза выше на ее лицо.
Смазанная кровью косметика, растрепанные светлые волосы, до боли знакомые черты лица.
Да это же…
Лера Селезнёва.
Молодая, амбициозная пиарщица из клиники моего мужа. Та самая девочка с приятной улыбкой, о которой Марк всегда отзывался с теплой, почти отеческой снисходительностью: «Да она мне как младшая сестра, Ян. Сущий ребенок».
Мои пальцы мертвой хваткой впиваются в рукоять скальпеля.
Мониторы вокруг надрываются, но для меня в операционной повисает звенящая тишина. Я не слышу ничего, кроме глухого грохота собственной крови в ушах.
Лера.