Я с трудом фокусируюсь и перевожу взгляд на лицо женщины на столе.
Перед глазами вспыхивают картинки: корпоратив клиники, Лера в обтягивающем платье, смеющаяся над шутками Марка.
Ей двадцать два, ему сорок. Разница почти в двадцать лет. Пока я убивала себя бесконечными гормонами и слезами над пустыми тестами, мой муж утешался с этой так называемой «младшей сестрой».
Они не просто спали. Они создали то, чего я так отчаянно жаждала все эти годы.
Непрерывный писк кардиомонитора безжалостно режет слух.
Этот звук действует как пощечина.
Оцепенение спадает, липкий, удушливый ужас отступает на задний план.
Сейчас я не обманутая жена, не женщина, чью жизнь только что втоптали в грязь.
Я — врач. И на моем столе умирает пациентка.
— Заряжай двести! — мой голос звучит резко, хлестко отражаясь от кафеля.
Алина не задает вопросов.
В ее глазах над медицинской маской плещется паника, но руки работают на автомате. Она бросается к дефибриллятору, щелкая тумблером.
Я срываю с груди Леры стерильную салфетку. Хватаю тяжелые «утюжки», чувствуя, как пластик скользит во вспотевших ладонях.
— Разряд!
Тело на столе судорожно выгибается дугой и со стуком падает обратно.
Я с силой стискиваю челюсти.
Прямо сейчас, своими собственными руками, я вырываю с того света ту, что спала с моим мужем. Женщину, носящую под сердцем ребенка, о котором я умоляла небеса столько лет.
Монитор молчит. Тишина давит на виски свинцовой тяжестью.
— Давай еще раз. Двести! — хриплю я, плотнее прижимая электроды к бледной коже. — Разряд!
Снова рывок тела. Секунда, вторая… И тишину прорезает первый, сбивчивый удар сердца. Писк монитора возвращается — частый, неровный, но живой.
— Есть ритм, — выдыхает анестезиолог.
— Скальпель, быстро, — чеканю я, не давая себе ни секунды на передышку.
Алина вкладывает стальную рукоять мне в ладонь.
Пальцы сжимаются до побеления костяшек, счет идет на секунды. Я делаю первый надрез, уверенный и точный, пробираясь сквозь ткани. Каждое движение выверено годами практики, пока внутри меня расходится ледяная пустота.
Быстрее.
Еще быстрее.
Я осторожно, но быстро завожу руки внутрь. Пальцы нащупывают крошечное тельце. Аккуратно извлекаю ребенка на свет ослепительных ламп.
Дыхание замирает.
Девочка.
Она крошечная, пугающе хрупкая, а ее кожа отливает синюшным цветом спелой сливы. Она обмякла в моих руках, словно сломанная кукла, и самое страшное — она молчит.
Холод сковывает мой позвоночник.
Я открываю рот, чтобы отдать команду Алине готовить реанимационный стол, но периферическим зрением улавливаю странное темно пятно сбоку.