Марк молча кивает на меня, отступая к кровати Леры.
Начмед сглатывает. Он не просто сует мне бумажку. Повинуясь молчаливому приказу Марка, он поднимает лист и дрожащим, срывающимся голосом зачитывает его вслух — так, чтобы слышали все собравшиеся у дверей:
— По распоряжению главного врача… Рудневой Яне Андреевне временно запрещен доступ в отделение реанимации новорожденных и палату пациентки Селезневой… в связи с прямым конфликтом интересов и угрозой безопасности пациента.
— Яна Андреевна, прошу вас, — охранник говорит вежливо, но его тяжелая ладонь бесцеремонно отталкивает меня от.
Я пытаюсь упереться, но они просто надвигаются на меня и выдавливают из ПИТа в коридор, как досадную помеху.
Стеклянные створки с тихим, издевательским шипением захлопываются прямо перед моим лицом.
Я бросаюсь к перегородке.
Прижимаюсь к холодному стеклу лбом, до рези в глазах силясь разглядеть хоть что-то за широкими черными спинами. Но они стоят плотной стеной, наглухо перекрывая мне обзор на соседний бокс, где прямо сейчас в кювезе лежит моя новорожденная дочь.
Грудь стягивает стальным обручем, воздух застревает в горле колючим комом.
Я прикусываю внутреннюю сторону щеки так сильно, что на языке мгновенно расплывается солоноватый вкус крови.
Только бы не закричать, только бы не сорваться на вой, колотя кулаками по этому проклятому стеклу, потому что Марк только этого и ждет.
Физическое бессилие выкручивает меня наизнанку.
Двери реанимации вдруг резко дергаются и разъезжаются в стороны. Один из охранников делает шаг назад, пропуская Даниила.
Северцев выходит в коридор, и створки снова смыкаются.
Он выглядит разбитым. На скулах ходят желваки, а в потемневших глазах плещется глухая, тяжелая злость.
Даниил молча перехватывает мое запястье и уводит меня прочь от поста охраны.
— Пойдем, не стоит тебе там находиться… – роняет он.
Северцев тащит по коридору и заталкивает в пустую сестринскую, с щелчком проворачивая замок.
Только здесь, в тишине, где нас никто не слышит, моя выдержка дает трещину.
— Они украли её у меня, — мой голос срывается на сиплый шепот. Я обхватываю себя руками за плечи, пытаясь унять колотящую меня крупную дрожь. — А теперь даже смотреть не дают...
Даниил хмурится, нависая надо мной.
— Украли? — переспрашивает он, и в его голосе проскальзывает непонимание.
Я поднимаю на него взгляд. Перед глазами всё плывет от непролитых слез, но я больше не могу и не хочу нести этот ад в одиночку.
— Помнишь... — я сглатываю жесткий ком. — Помнишь, ты спрашивал, почему я так смотрю на эту девочку?
Он коротко кивает, не сводя с меня пристального взгляда.