А я… я остаюсь стоять.
Адреналин схлынул, оставляя после себя звенящую пустоту.
Мой взгляд прикипает к девочке, лежащей на подогреваемом матрасике. Она такая крошечная, что может целиком поместиться на мужской ладони. На ее голове — прозрачная шапочка с трубками, грудная клетка часто-часто вздымается.
«Разморозка и перенос».
Эти три слова на мутном экране телефона выжигают остатки кислорода в моих легких. Палец сам, на чистых рефлексах, снова жмет на иконку вызова Нины Петровны. Динамик сухо отчеканивает заученную фразу о недоступности абонента. Она сбросила фото и снова выключила телефон.
Я вскидываю голову.
Даниил все еще стоит неподалеку, внимательно наблюдая за мной. В его глазах немой вопрос, но сейчас я не могу ничего объяснять. Слова просто застрянут в горле.
— Даниил, — мой голос звучит хрипло, надтреснуто. Я сжимаю телефон так, что пластик корпуса скрипит. — Мне нужно двадцать минут. Пожалуйста. Присмотри за… за ней.
Северцев не спрашивает «куда» или «зачем». Он видит мое белое, как мел, лицо, коротко кивает и разворачивается обратно к стеклянным дверям реанимации.
А я срываюсь с места.
Отделение репродуктологии и эмбриологии находится недалеко. Я бегу по длинным, стерильно-белым коридорам, и с каждым шагом на меня обрушиваются воспоминания.
Запах специфического антисептика, холодный свет ламп, счастливые девушки в коридорах.
Пять лет назад я ходила по этим же коридорам, прижимая руки к животу.
Линолеум сменяется кафелем.
Я сворачиваю к служебной лестнице, ведущей прямо к закрытому блоку лаборатории, и резко торможу.
Дверь на лестничную клетку приоткрыта. Оттуда торопливо, воровато оглядываясь, выходит Нина Петровна. На ней накинут уличный плащ поверх формы, в руках она судорожно сжимает сумку.
— Нина Петровна! — чеканю я, выступая из тени.
Женщина вздрагивает так сильно, что роняет ключи
Ее лицо под толстыми стеклами очков мгновенно становится серым.
Она бросается к лифтам, но я двигаюсь быстрее. Перехватываю ее за локоть и жестко толкаю обратно, в пустое пространство лестничного пролета.
Тяжелая противопожарная дверь с лязгом захлопывается, отрезая нас от отделения.
— Яна Андреевна, пустите! Вы с ума сошли?! — она пытается вырваться, но я прижимаю ее к холодным перилам.
— Что здесь происходит?! — мой голос, усиленный эхом, звучит страшно, — Почему мне пять лет вешали лапшу на уши про аварию в криокапсуле? Рассказывайте мне все!
— Мне нечего вам больше сказать! — Нина Петровна отворачивается, закрывая лицо дрожащими руками. — Я и так прислала вам журнал! Отпустите, если Марк Эдуардович узнает…