Беременна.

Двадцать восемь недель.

Желудок скручивается в тугой, болезненный узел. Колени на мгновение становятся ватными.

В этот момент створки дверей операционной с треском распахиваются.

Этот звук заставляет меня вскинуть голову.

В стерильную зону, нарушая все мыслимые санитарные нормы, врывается мужчина. Без халата, без бахил, в помятом, перепачканном грязью дорогом костюме.

Марк, мой муж.

Его лицо серое, как больничная простыня. Глаза безумные, галстук сорван, воротник идеальной рубашки, которую я сама гладила ему утром, разорван. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не позволял себе выглядеть так… ужасно.

Он не замечает ни Алину, с застывшим в руках зажимом, ни анестезиолога и бросается прямо к операционному столу.

Его пальцы с силой врезаются в мое плечо, сминая стерильный халат. Боль от его хватки простреливает до самой шеи, но она ничто по сравнению с тем, что происходит дальше.

— Спаси её! — его голос срывается на жалкий хрип, отражаясь от кафельных стен. Он дергает меня на себя с такой силой, что я едва удерживаюсь на ногах. — Спаси ребёнка! Умоляю тебя, сделай всё!

Он задыхается, его грудь ходит ходуном, а глаза смотрят сквозь меня, прикованные к окровавленному лицу Леры.

— Это мой ребёнок! Мой!

Воздух в операционной мгновенно густеет, превращаясь в битое стекло. Каждый вдох режет легкие.

«Мой ребенок».

Скальпель в моей ладони вздрагивает.

Я смотрю на темные разводы уличной грязи, которые отпечатываются на белоснежном латексе моей перчатки.

Вся моя жизнь только что разлетелась вдребезги.

— Марк Эдуардович, вы с ума сошли?! — голос Алины звенит от шока и ярости.

Моя медсестра с силой отталкивает Марка плечом, буквально закрывая собой операционное поле.

— Охрана! — кричит Алина в приоткрытую дверь предоперационной. — Быстро в первую! Уберите отсюда мужчину, он срывает операцию!

Двое крепких санитаров влетают внутрь мгновенно. Они хватают Марка под руки, заламывая. Он сопротивляется, бьется в их хватке, как загнанный зверь, сбивая стойку с капельницей.

— Пустите! — хрипит он, упираясь ногами в кафель. — Там мой ребенок!

Его тащат спиной к выходу. Створки автоматических дверей уже начинают медленно съезжаться, как в эту щель до меня доносится его последний крик:

— Яна, умоляю, спаси его! Он мне дороже жизни!

Двери с глухим щелчком смыкаются.

Дороже жизни.

Мне плохо.

Я медленно стягиваю испорченную перчатку. Резина рвется с противным, влажным звуком.

Мои пальцы дрожат так мелко и часто, что я не сразу могу попасть в новую стерильную пару, которую уже сует мне Алина. Она смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых плещется ужас и сочувствие, но я ничего не замечаю.