Из операционной раны Леры толчками бьет кровь и заливает простыни.

Профузное кровотечение.

Я замираю, разрываемая на части. В руках у меня бездыханная дочь моего мужа. На столе — истекающая кровью женщина.

Если я начну реанимировать младенца, Лера умрет от потери крови за пару минут. Если брошусь зажимать сосуды — ребенок не сделает свой первый вдох.

Кровь стучит в висках набатом.

Алина испуганно всхлипывает, ее руки с зажимами дрожат.

И в эту долю секунды, сквозь хаос и панику, рядом со мной вырастает высокая фигура.

Спокойные, невероятно уверенные руки в перчатках властно перехватывают крошечное тельце из моих окоченевших пальцев.

Я вскидываю голову и натыкаюсь на тяжелый, пронзительный взгляд.

Дежурный неонатолог Северцев.

В отличие от бьющегося в истерике Марка, от него веет абсолютным спокойствием.

— Я держу ребенка, Руднева, — его голос звучит низко, ровно, без капли суеты, роняет он. — Займись матерью.

Всего одно движение, всего одна фраза, но я чувствую себя так, будто с моих плеч только что сняли невыносимый груз.

Я резко киваю, мгновенно возвращаясь к столу.

— Зажимы, Алина! Спид-глу, окситоцин внутривенно, живо! — командую я, отчаянно борясь за ускользающую жизнь Леры. Позади меня, у реанимационного столика, слышатся короткие, четкие команды Северцева.

…Спустя сорок минут я выхожу в коридор.

Ноги налиты свинцом, мышцы спины горят огнем от напряжения. Мой стерильный халат на груди и животе безнадежно испорчен бурыми пятнами.

Я стягиваю хирургическую шапочку, позволяя влажным волосам упасть на плечи, и сдергиваю маску, жадно глотая прохладный больничный воздух.

Марк меряет шагами коридор. При виде меня он резко останавливается и бросается навстречу.

Я инстинктивно делаю шаг назад, чувствуя, как позвоночник превращается в стальную струну.

Он не смотрит мне в глаза, даже не замечает мое напряженное лицо. Его взгляд лихорадочно скользит по окровавленному халату.

— Где они? — судорожно выпаливает он, вторгаясь в мое личное пространство. Ни «как ты», ни «что случилось», только «где они».

Воздух между нами становится плотным, как стекло.

Я смотрю прямо в глаза человеку, которого любила больше жизни.

Внутри больше нет боли, только ледяное, выжженное пепелище.

— Поздравляю, — холодно роняю я. — Я достала из твоей любовницы твою дочь.

Марк болезненно морщится, словно я только что сморозила несусветную глупость.

— Прекрати, — бросает он ровным, ледяным тоном, от которого мороз дерет по коже. Он делает нетерпеливый жест рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Сейчас вообще не время для твоих сцен, Яна.