Михаил Илларионович молчал. В салоне пахло свечным воском, мехом, сапогами. Иван Ильич рассказывал о каком-то анекдоте времен еще малороссийской кампании, но никто не смеялся. Вспоминали битву при Мачине. Вспоминали, как Кутузова наградили после виктории «Георгием» 2-й степени. Платов выругался вполголоса, прикрывшись шарфом.

— Все же Павел… пугает, — пробурчал он. — Смотрит, будто сквозь.

— Он не опасен… пока, — заметил Кутузов. — Опасны те, кто стоит за ним. Или под ним.

Слыша их разговор на запятках кареты, я вздрогнул: не от слов — от тона. Михаил Илларионович, казалось, уже не здесь, а где-то дальше — за горизонтом. Мы катились в сторону Петербурга, но мыслями он был уже в Константинополе. Или — еще дальше.

— Смотрели на Аракчеева? — вдруг спросил он. — Жадный, хитрый. Но ждать умеет.

— Он за Павлом по пятам, — сказал Иван Ильич. — Собаки тоже ходят следом.

— Собака может вцепиться в глотку, — сказал Кутузов. — Полагаю, господа, нам еще предстоит близко с ним познакомиться. И что-то подсказывает мне, знакомство это будет отнюдь не из приятных.

Карету тряхнуло на ухабе. Лошадей осадили. Через минуту Прохор просунул голову в окно:

— Барин, на мосту — кто-то стоит. Один. Плащ. Рукава пустые.

Я метнулся к дверце. Впереди действительно стояла фигура — тень посреди дороги. Лицо терялось под капюшоном. Шаг — и тень исчезла за мостом, растворившись в метели.

— Опять? — спросил я.

Кутузов смотрел одним глазом туда же, сжав подбородок.

— Та же походка… — пробормотал он.

— Он за нами?

— Нет. Он — перед нами.

— Кто же это?

Иван Ильич, высунувшись из окна, посмотрел на меня пристально:

— Знаешь, Григорий, в жизни каждого есть один человек, которого ты никогда не обгонишь. Он всегда будет на шаг впереди. Как ни старайся.

— Но мы ведь даже не знаем, кто он.

— Узнаем. Рано или поздно. Я позабочусь об этом.

Два дня спустя, побывав у Павла в гостях, мы прибыли в Петербург и начали приготовления к отъезду. Прощания, бумаги, дворцовые визиты — все это было мишурой перед бурей. Нас ожидало Черное море, проливы, зыбкая земля Востока. Там шепчутся в гаремах, там шевелятся ятаганы, а каждое слово может стоить головы.

Кутузов хмурился все чаще. В его молчании было напряжение натянутой струны. Он понимал, что поездка в Константинополь — не дипломатическая прогулка. Это ловушка. Или игра, где правила диктует тот, чьего имени еще никто не осмелился произнести.

В последний вечер перед отъездом я зашел к нему в кабинет. Он сидел у карты, чертил маршрут. Слева лежала стопка писем. Справа — книга. Тот самый том, что он брал в дорогу из Гатчины. На обложке золотом: «Полководцы древности».