Дальше за ними раскинулось Мраморное море, за заливом которого смутно темнели очертания гор.

— Как в сказке «Тысяча и одна ночь», — зевнул мой хозяин.

Прохор был тут как тут. Подал таз с горячей водой, где посол любил парить ноги. Попарив, Кутузов удрученно поднялся:

— Приятно посидеть в такую мягкую лунную ночь, но дела ждут — надо писать письма домой.

Вернулся к себе в кабинет. Взглянул на подарки великого визиря, лежащие на столе, и, вероятно, подумал о жене.

— Как думаешь, Гриша? Табакерка с алмазами ее, пожалуй, не заинтересует. И басурманское, хотя считается лучшим. Катенька моет лицо хлебным мякишем, говорит — лучше всякого мыла. А вот рулоны шелка разных цветов на девять платьев — это доставит удовольствие моим девочкам! Модницы! Кокетки! Пометь у себя, отправить гостинцы с первой оказией. Пусть радуются на балу. Снисходительно улыбнувшись, стал писать письма друзьям с домочадцами.

— Матвею Иванычу Платову отпиши, Гришенька, будь любезен. А то у меня на всех рук не хватит. Сообщи наши новости. И от Ивана Ильича привет передай.

* * *

Прошло несколько дней. Иван Ильич с Кутузовым сидели на террасе, чай был с корицей и мятой, ночной воздух — прохладным. Вдоль улицы проходил караван — ослы, верблюды, и звон колокольчиков слышался за версту. Я чертил в блокноте какую-то схему простейшего прибора в быту. Иногда я исподтишка подсовывал разработки своего времени хозяину, и он уже, похоже, привык к моим чудаковатостям. В его глазах я был Кулибиным или «нижегородским Архимедом», как его называли в России.

— У таких городов, как Константинополь, — отпивая чай из блюдца, поделился Кутузов, — есть одна особенность. Они ничего не забывают. Все, что ты здесь скажешь, милый Иван Ильич, тотчас обрастет слухами. А все, что промолчишь, — догадками. Так что молчи умно.

Иван Ильич усмехнулся:

— Значит, искусство молчания важнее красноречия?

— Молчание — язык дворцовых лестниц. А еще выживания.

На следующее утро Михаил Илларионович сел за стол в кабинете и велел мне взять перо.

— Пиши, Григорий. Для ея величества государыни-матушки.

Прошелся вдоль окна, за спиной у него плясали отблески фонаря с улицы. Голос был негромким, но точным:

— Настроения здесь текучи, но камень под ногой пока русской стороной. Предлагаю не отступать. Кутузов.

— Все? — спросил я.

Он кивнул.

— Всё. В словах — меру. В Турции — слухи. В Петербурге — глаза. Так лаконично учил меня Александр Васильевич. Он знал, что императрица не любит длинных посланий. Но уважала тех, кто в двух строках мог передать политику.

Я вышел на улицу. Воздух был густым, пыльным, с примесью соли и дыма. Где-то в холодной столице крутились интриги, а здесь, в этих кварталах, торговцы раскладывали инжир, дети гоняли тряпичный мяч, старик на углу варил кофе — точно так, как вчера.