Меня отвлекли крики:

— Ур-ра!

— Кутузову слава!

— Государыне-матушке виват!

К восходу солнца русские знамена колыхались над всеми стенами Измаила. Сбив турок с крепостных стен, мы с егерями скатились в тесные улочки города.

Теперь предстояла зачистка.

* * *

Я пошел впереди, держа пистолет в вытянутой руке. Турки засели в домах, ханах, мечетях, продолжая отчаянно защищаться. Приходилось брать с бою каждую улицу, отвоевывать каждый шаг, каждый метр. Солдаты забегали в дома, распахивали настежь двери. Кричали:

— Выходь, басурман! Не бойся, бить не будем. Руки подымай, рожа гнусавая!

— Петруха, выводи османа.

— Брыкается, вашбродие.

— А ты его волоком. Не хочет — тогда и в зубы врежь. Разрешаю.

Некоторые сдавались без боя. Другие норовили даже кусаться, когда теряли оружие. Я впервые видел такой безумный фанатизм в глазах неприятеля. При Очакове мне подобное состояние ополоумевших турок не попадалось. Сразу в памяти всплыло из своего времени, как нацисты боготворили своего Гитлера. При защите Берлина они также вгрызались зубами в каждую пядь его земли, даже тогда, когда Гитлер уже покончил с собой. В том, моем времени, это были эсэсовцы. Здесь янычары. И те и другие были одурманены не то наркотиками, не то еще какой-то дрянью. Два янычара вцепились в казака Платова, готовые растерзать его, пока в них не разрядили пистолеты.

— Ах ты, сволочь мусульманская! — яростно пинал ногами извивающегося турка гренадер.

— Зачем бьешь, Тихон Васильевич? — подбежал сослуживец.

— Да мину хотел подорвать под ногами, собака! И себя разнести к чертям собачьим, и других рядом.

Из-за угла тащили за волосы визжащих полоумных сераскирцев. Эти были особенно рьяными. Каждый пытался зубами вырвать кусок мяса, а иные хотели подорвать себя динамитными шашками. Суворов впустил через городские ворота артиллерию. Она вкатилась и била по улицам продольным огнем.

БА-ААМ! БА-ААМ! — вторили друг другу единороги. Крупнокалиберные шуваловские гаубицы остались за стенами крепости — здесь они были уже бесполезны.

К исходу морозного кровопролитного утра, наши части подошли к центру Измаила. В окнах появились белые флаги. Оказывается, сераскир не бежал. Со своими приближенными он заперся в сарае. Каменный мешок стал его последним оплотом. Туда же, в колодец, он спустил свой гарем из десятков женщин. Все они были подневольными, и когда кутузовские егеря взяли штурмом сарай, женщины, как саранча, облепили наших солдат. Щебетали, прятали лица в парандже, тем самым оголяя животы. Гренадеры смеялись:

— Вот бы моя Матрена увидела такой срам!