До встречи с соратниками время у него оставалось. Побежал домой, думая о том, что примет первую дозу лекарства, потом смоет пот, чуть отдохнёт, и уже после этого направится на Эриванскую площадь, где и договорились встретиться с Лосевым и Дороховым.

Его путь лежал через Армянский базар — длинную кривую пышущую жаром улицу, упирающуюся в мост через Куру. За ним Васю ждала сомнительная, но желанная прохлада съемной комнаты. Поэтому он не вертел головой, не пялился на окружающую экзотику. Было бы попрохладнее, непременно бы тут задержался. Но не сегодня.

Вдруг он что-то зацепил боковым зрением. Сигнал пошел в мозг: стоять! Он недоуменно завертел головой и сразу все понял. Лавка оружейника! Нет, не драгоценные дамаски и узорчатые булаты. Гора железного хлама, сломанных клинков и прочей дребедени, которую оружейник-старьевщик вывалил у входа. И среди этой мусорной кучи с Куликова поля (с последней войны с турками?) сверкал алмазом обломок сабли. Конечно, алмазом он был для Васи, а не для хозяина лавки.

Вася не знал, что перед ним останки пехотной русской сабли образца 1826 года с ее характерным узким доликом вдоль широкого дола. Клинок был обломан где-то посередине, гарда расколота, сохранив лишь навершие. Зато эфес в черной коже, обвитый золоченой проволокой был как новенький. В голове Милова тут же возник образ тактического ножа, который он не раз держал в руках. Правда, рукоять у такого ножа была прямой и без изысков в виде золоченого оголовья.

Поднаторев в языке жестов с Бахадуром, Вася тут же втолковал оружейнику, что он хочет. Угольком нарисовал контур лезвия, объяснил, какой минимум нужно оставить у гарды, чтобы получилась толковая защита для руки. Кое-как растолковал идею правильного баланса.

— Три манэт давай! — воинственно топорща усы, выпалил хозяин лавки и уставился немигающими и дико выпученными глазами на Васю, словно встретил его в темном переулке далеко за полночь.

Вася припомнил, как морщился аптекарь при виде ассигнации. Догадался, что от него требуют серебро. К его счастью, Шенберг выдал ему сдачу не только сторублевкой, но и монетами. Милову было и невдомек, что ушлый немец произвел обмен по грабительскому курсу. Из расчета пять бумажных рублей за один серебряный. На Кавказе обычно меняли один к четырем.

— На свой манэт! — раздраженно рявкнул Вася и пихнул в руку оружейника три рубля.

Лицо грузина мигом переменилось. Он широко улыбнулся, спрятал монеты и ткнул рукой в направлении шалмана по соседству.

— Вино!

Вася понял, что ему предлагается подождать. Винца и вправду не помешало бы. Он неторопливо и с достоинством отошел от лавки, всем своим видом показывая: работай, работай, а я прослежу!