Оставалось ждать.

Время текло странно. С одной стороны, мучительно долго. Я ждал, ждал, ждал… Это казалось бесконечным. А с другой — когда раздался условный тихий стук в дверь, мне вдруг почудилось, что происходящее со мной летит, стремительно, только-только мы с Кудрявцевым расстались, и вот он уже здесь.

Я распахнул дверь.

Кудрявцев умелым движением втолкнул в прихожую маленького щуплого человечка с растерянным, даже обалделым лицом. Человечек был в штатской, затасканной одежде.

— Он? — кратко спросил я.

— Он самый, — старлей вошел следом.

Я закрыл дверь.

— Документы?

— Вот, — Кудрявцев протянул удостоверение личности офицера.

Я взял, всмотрелся: Зайцев Афанасий Кузьмич. Капитан. Год рождения — 1906.

— Ты объяснил ему, кто мы и по какому поводу?

— В общих чертах. Представился.

— Разумно, — я протянул документ Зайцеву, смотревшему на меня преданным и перепуганным взглядом. — Входите, Афанасий Кузьмич! Присаживайтесь. Разговор у нас будет долгий. Серьезный. Садитесь, говорю! И приготовьтесь к объяснениям.

Бестолковый замполит дрожащей рукой сунул удостоверение в карман пиджака, присел. Все это он делал механически и вряд ли запомнил эти движения. Он сознавал только, что явно проштрафился:

— То…товарищ майор…

— Пока товарищ. Но похоже, скоро я для вас буду гражданин майор.

Зайцев побелел как лист ватмана.

— Ка… как, гражданин…

— Пока еще товарищ, — подбодрил я его. — Как, спрашиваете? Так это вы у самого себя спросите — как⁈ Как вы допустили контрреволюцию у себя под носом? Политработник! Не кочегар, не плотник! А?

Тут я угадал верно. Слово «контрреволюция» было для Зайцева хуже, чем «преисподняя».

— У себя⁈

— У вас, у вас. В строительном батальоне. Вы что, не видели, кто такой Сурков? Он предатель! Изменник. Немецкий пес цепной. Он сколотил банду у вас на глазах! Вы что, не знаете, какой у вас личный состав батальона? Что за ним нужен глаз да глаз? И этот глаз — вы! Партийный контроль. Вам партия доверила этот пост. А глаз оказался слепой. Позор! Срам!

Во время этой речи выражение лица замполита поменялось раз десять, наверное. Ужас, раскаяние, преданность, жаркое желание все исправить — все это бежало по мимике и взгляду, готовясь прорваться словесно. И прорвалось, когда я умолк:

— Товарищ майор, разрешите доложить?

— Излагайте.

Он глубоко, прерывисто вздохнул, сделал плаксивую физию и торопливо начал говорить.

По его словам, он начал подозревать, что с Сурковым дело нечисто. Хотел доложить Проценко. Но не решился.

— Я признаю, товарищи, — горько обратился он к нам обоим, — признаю, что я того… Не хватило принципиальности партийной. Да! Оказался не на высоте положения. Признаю. Проявил мягкотелость и политическую близорукость. Проценко, он ведь знаете, какой мог быть! Как рявкнет! Особенно когда подшофе…