Противник особо не рыпался, не зная, что делать.

Потом вдруг метнулся прочь, стремясь сбежать в совсем темный угол парка, подальше от фонаря. Я бросился вдогонку:

— Стой!

Он мчался резво — опасность придала сил. Я понял, что могу упустить его. И потому вскинул ствол, целясь ему пониже спины.

Выстрел!

Бандит полетел наземь как подкошенный. Я бросился к нему. И тут случилось то, чего я никак не ждал.

Раненый с силой ткнул себя ножом в горло и резко рванул лезвие влево.

Изо рта или из раны вырвался страшный хриплый то ли выдох, то ли вопль.

Я подбежал, но мне осталось только смотреть, как кровь толчками хлещет из разодранной шейной артерии, а тело припадочно дергается в агонии — с каждым разом все слабей.

Вскоре подбежал и Жеребков. Застыл, остолбенев. Я слышал его прерывистое дыхание.

— Ну и зачем ты влез? — с ледяным бешенством произнес я.

Видно, голос мой был таков, что сержант сильно трухнул.

— Я? Не… Не знаю, товарищ майор! Не знаю, как так получилось, само вырвалось…

— Опять бес? Слушай, Жеребков, ты как-то со своим бесом разберись, что ли. Он тебя уже до цугундера довел, теперь в могилу поведет. И ты за ним строевым шагом?

Голос мой переполняли разочарование и злость. Нет, ну ведь уже брал я его! Да мало того, что брал — практически вербовал, прямо-таки по плану все шло. Так нет же, все коту под хвост! Оно, конечно, защиту от дурака не предусмотришь, но все-таки досадно.

Послышался топот, сбитое дыхание — группа поддержки спешила на помощь. Уже ненужную. Я махнул рукой, отошел в сторону. Все прочее теперь без меня.

Наутро в кабинете Лагунова мы совещались втроем: начальник, заместитель, я. Всем было невесело. Покровский докладывал:

— … дактилоскопией идентифицировать не удалось. Документов нет. Особые приметы — несколько татуировок общеуголовного характера. Ничего конкретного. Такое где угодно могли набить. В любом лагере.

— Погоди, — прервал полковник и обратился ко мне: — Так он же тебя вроде бы узнал? И ты его? Так?

— Так-то оно так, — согласился я. — Да толку нет. Да, отправил я его в штрафники в сорок третьем. Рожу запомнил навсегда. А вот имя-фамилию — нет. Ни проблеска.

Полковник насупился:

— М-да. Выходит, нить оборвана. Вот ведь заставили дурака Богу молиться! Теперь его еще и прикрывать надо. Думали об этом?

Конечно, мы думали. Какие тут варианты могли быть? Самый для нас подходящий — начать распространение слухов определенного характера. Но делать это надо было очень тонко. Тут одно неверное слово, не та интонация…

И когда Покровский доложил Лагунову нашу идею, тот покачал головой: