— Ты уверена?

Она вздохнула:

— Ох… Слушай, ну я ведь его, можно сказать, изнутри знаю. Как-никак, а душу он мне приоткрывал. Да и я сама умею туда влезть. Ну… понимаешь, о чем я.

Я кивнул. Жизнь заставила стать Веру Шаталову психологом особого рода. Кружить мужчинам головы и делать их разговорчивыми в своих интересах. Не сомневаюсь, что и Щетинину она развязала язык.

— Он умный, — сказала она. — Очень хорошо соображает. Я убедилась. Не голова, а Дом Советов. Мозговой центр. Но он не организатор! Понимаешь? Вот этого настоящего стержня, что мужчину делает мужчиной, у него нет. Я это распознала. Значит, лидер не он. Я, конечно, пыталась выяснить, но тут он встал стеной. Не прошибешь.

— Предлагаешь взять на испуг?

— Другого способа не вижу. Говорю же, стержня в нем нет. Резко нажать — сломается.

И вот нажали.

Я увидел, как смертельно побледнел Щетинин. Хороший признак.

— Антон Иванович, — промолвил я со зловещим спокойствием. — Вопрос жизни и смерти. Вашей. Вы мне никто. Резидентуру я возглавлю и без вас. Хотите жить — скажите правду. Ложь или отказ — смерть. Выстрел почти бесшумный. Никто не шелохнется. Труп ночью вынесем. Убийство будет нераскрыто. Впрочем, это вам уже неважно.

Всю эту лютую пургу я нес замогильным тоном, не ослабляя давления на психику. Щетинин бросил затравленный взгляд на Веру.

Та черство сказала:

— Антон. Я полностью за. Майор Соколов говорит дело. Я на его стороне.

Он умолк, и это было опасно. Нельзя было позволить ему погрузиться в душевные глубины. Кто знает, что там может быть.

— В вашем распоряжении десять секунд, — объявил я.

И Щетинин сломался. Видимо, последним ударом стали слова любовницы.

— Ладно, — глухо молвил он. — Это Маслов Павел Николаевич. Корреспондент областной газеты.

О как! Угадал.

Наши с Верой взгляды встретились. Она неуловимо улыбнулась глазами: похоже на правду.

— Подробнее о нем, — потребовал я.

— Да я главное, в общем, сказал, — покривился Щетинин. — Одна правда на двоих. Он и до войны репортером был, и при немцах в местной газете работал…

В сущности, да: судьбы Щетинина и Маслова сплелись мотивами и обстоятельствами. Оба они духовно отвергали Советскую власть, оба, отведав власть гитлеровскую, отвергли и ее. До войны были чуть знакомы — так, в лицо друг друга распознавали. А в оккупации сдружились-не сдружились, но сблизились. С Масловым трудно было дружить. Он обладал какой-то давящей, тяжелой харизмой, его можно было либо избегать, либо подчиниться. Так и произошло с этими двумя. И в тайных разговорах ведущего и ведомого вызрела мысль: стать советскими подпольщиками с дальним прицелом — подготовить тайную организацию в расчете на будущий глобальный мир. Англосаксонский, разумеется. Они были совершенно убеждены, особенно после появления атомной бомбы, что США и Великобритания не замедлят порвать СССР на части.