Я прекрасно понимал, отчего вдруг ослабел. Мгновенный сброс нервного напряжения. Как выпуск пара из перегретого котла. Решил: еще минутку посижу под звездами, на свежем ветерке. И пойду.

Несмотря на это, мозг работал четко. Краем уха я улавливал заполошный гомон в доме и во дворе, но не очень обращал внимания на это. Ребята разрулят. А я думал.

Со смертью Полежаева нить к Барашкову оборвалась. Уж теперь-то он точно захлопнется, словно улитка в раковине. Не всковырнешь.

Но тот второй! Кого я подстрелил. Его надо трясти, как Буратино.

Я встал, поспешил обратно в подъезд, размышляя на ходу.

Допустим, из него много не вытрясешь. Даже наверняка так. Что дальше?

А дальше придется тянуть нить с другого конца. С молодого Барашкова на Базе-10. Это единственный реальный кончик.

Продолжая думать, я спустился в подъезд. Милиция, прокуратура еще не прибыли. Мои парни увещали жильцов, чтобы те не высовывались, сидели по домам — но те, конечно, все равно лезли, снедаемые любопытством.

— Граждане, граждане, — говорил Ягуртов без привычных шуток-прибауток, — не мешайтесь. Работает следственная группа. Понадобитесь — позовем. Даже с кровати поднимем. Не постесняемся. А сейчас всем по домам!

Только одна женщина, нахмурясь, оказывала раненому первую помощь — как выяснилось, врач. Повезло, живет в этом подъезде.

Панкратов же лежал на площадке второго этажа в кровавой луже. Мертвый. Незрячие глаза уставлены в потолок.

Не скажу, что я испытал сочувствие. Нет. Дороги, которые мы выбираем — наши дороги, нас никто не неволит. Я бы сказал, мне стало горестно оттого, что есть люди, выбирающие то, что выбрал покойник. Есть, не переводятся, и не переведутся.

Все это промелькнуло в мне в долю секунды. Я обратился к женщине:

— Что скажете? Как ваш, извините за выражение, пациент?

— Нуждается в госпитализации. Но угрозы для жизни нет, — не подняв головы, ответила она.

Тот слегка постанывал, полузакрыв глаза.

— Я ему стану угрозой для жизни, — пообещал я. — Ты, понос поросячий. Слышишь меня?

— Ну… — проурчал тот.

— Не «ну», а «да». Если жить хочешь, отвечай правду. А неправду я угадаю сразу. Сразу же и попрощаемся.

Я характерно щелкнул курком.

— Товарищ чекист, — сдержанно промолвила медик. — Я должна заметить, что ваши методы…

— Товарищ доктор, — в тон прервал я, — должен заметить, что каждый пусть занимается своим делом. Я клятвой Гиппократа не связан. А присягой — да. Поэтому работайте молча. А с тобой, погань, продолжаем. Вопрос — ответ.

Методы мои самые действенные. Конечно, я размазал этого урода, все он выложил на блюдечке с голубой каемочкой. Другое дело — к сожалению, ничего нового. И никаких тропинок ни к кому. Этот тип из приблатненных, по кличке Бойкот очень хотел стать настоящим блатным, и на пути к данной карьере наткнулся на Полежаева. Тот сумел замотивировать начинающего «бродягу», по сути подсадил на легкие деньги, сделав его референтом-телохранителем без умственных функций. Никаких связей ювелира Бойкот не знал, и это похоже на правду. Точнее, знать не хотел. Прямо не сказал, но я без труда разгадал, что скупщика он рассматривал как этап на пути уголовной карьеры. Тем не менее, обязанности исполнял четко, так как платил Полежаев хорошо. И в известных пределах гопнику доверял.