Ему, и верно, надо было выговориться. Чем дальше, тем охотнее он раскрывался передо мной. Мне, понятно, того и надо было. Приходилось слушать.

— Теоретик-то из него так себе, — поведал Барашков. — То есть не совсем. Плохих-то у нас просто не было. Если кто случайно попал, тот на младших курсах отсеялся. Средний, скажем, так. Зато экспериментатор — отличный. Может, лучший на курсе.

Да, Валерий Ольховский проявил отличные навыки физика-экспериментатора. Находчивость, изобретательность, остроумие — это как раз про него. И руки откуда надо росли. С техникой на «ты». По теоретическим предметам было хуже, но в целом учился неплохо. Однако Павла тянуло к нему не это.

Они постепенно сближались. Можно сказать, сдружились. И в этой дружбе очевидно, верховодил самозваный шляхтич. Приятели много философствовали, говорили о смысле жизни — к учебе, науке это не имело отношения, но ведь живые люди-человеки, не наукой единой живы. Женщины, карьера, искусство, спорт — и это было, и азартные игры были. Валерий, кстати, превосходно играл в карты вообще и в преферанс в частности, даже кем-то вроде полупрофессионального «каталы» был: поигрывал, и выигрывал, и зарабатывал. Сшибал себе копейку на жизнь. Хотя глубоко в этот мир не лез.

— Вздор, Павлик, — снисходительно говорил он. — Эмоции мелкие. Недостойные настоящей личности. Играть надо не в карты. Играть надо в людей. Вот это большая игра, я понимаю!

— Политикой заниматься? — слегка пугался Барашков.

По дружбе они могли уже разговаривать довольно откровенно, хотя и строго в рамках советской лояльности.

— Вообще, мысль интересная, — туманно отвечал Ольховский. — Но я пока о другом.

И заводил разговор о психологии, о «скрытом управлении» — как влиять на разных людей, при этом самому оставаясь в стороне.

— В этом нет ничего волшебного, — ронял он свысока. — Люди вообще очень несложно устроены. Можно сказать, примитивно. Сложные натуры придуманы писателями. Для напряжения сюжета. Особенно Достоевский. Читал?

Павел Достоевского не читал. В школе его не изучали, а вообще к художественной литературе он был равнодушен.

— А вот это зря, — вынес вердикт Валерий. — Романы Достоевского — все равно, что учебник психологии. После них обычные люди как куклы в твоих руках. Марионетки. Не веришь? Хорошо, докажу. Ты говоришь, с Птицыным зацепился? Так погоди недели две.

В самом деле, Павел крепко поссорился с однокурсником Валентином Птицыным. Начали со спора о тепловыделении при какой-то химической реакции, раздражились, быстро перешли на личности. Зазвучали слова: «недоумок», «толоконный лоб» и даже почему-то «сундук с клопами». Этот сундук особенно уязвил Барашкова. Птицына после этого он видеть не мог.