Я попросил его зайти через час. В общем-то, на уточнение мне нужно было секунд десять, но подчиненные должны чувствовать вескость начальственной работы. А кроме того, я решил пройтись и по другим паспортам. По принципу «мало ли что».

Лямзин осанисто удалился, а я сразу же развернул паспорт Ольховского.

Есть! И тут такая же информационная клякса. Дата рождения: 29 февраля 1921 года.

Я подумал, что если кто до меня и заметил огрех, скорее всего, не стал в этот геморрой ввязываться. Плюнул — хрен с ним, пусть так и будет. Так оно и катится по сей день.

С интересом я всмотрелся в фотокарточку. Ольховский, значит. Валерий Дмитриевич. Самое обычное, я бы сказал, заурядное молодое лицо. Скучное. При том, что талантливый ученый… да, я взглянул в установку: кандидат наук. Все тот же физфак МГУ. Ну, оттуда половина наших физиков.

Далее я просмотрел прочие документы, взятые для проформы. В них ровно ничего интересного не усмотрел. Отложил. Задумался.

В том-то и засада, что не подойдешь, не спросишь просто так: товарищ Ольховский, а почему у тебя такая шняга в документах? Может, пустяк, конечно. А может, и нет.

Тут я обругал себя: ну и зачем надо сознательно такую чушь вносить в документы? Конечно, дурацкая случайность. Но все равно с расспросами лезть незачем. Я пока для всех здесь человек-загадка. Так и должно быть.

Только я успел так поразмыслить, как раздался стук в дверь.

— Войдите!

В дверном проеме очутился сержант:

— Разрешите, товарищ майор?

— Входите, слушаю вас.

Парень оказался из спецохраны Матвеева. Тот по-прежнему содержался под стражей. Из доклада выяснилось, что охраняемый рвется ко мне на разговор.

— Говорит, что-то очень важное хочет сказать.

— Ну, если так, — я усмехнулся, — ведите… Стоп! Одну минуту. Как он вообще себя ведет?

— Смирно. Жаловаться не приходится. Можно сказать, тише воды, ниже травы.

— Если тише-ниже, это хорошо, — с подъемом заключил я. — Давайте его сюда.

И через недолгое время Марат предстал передо мной.

Лишение свободы, даже такое щадящее, как в его случае, не фунт пряников. Выглядел он каким-то тусклым, обесцвеченным, что ли. Несвежим — в том числе одежда. Но движенья быстрые, блеск в глазах лихорадочный. На самом деле какая-то идея посетила.

— Здравствуйте, Владимир Павлович, — культурно обратился он.

— И тебе примерно того же. Садись. Что осенило?

Он поспешил улыбнуться:

— Точно говорите, осенило. Я вспомнил…

И рассказал, что память вдруг прислала то, что он забыл. Было! В рассказе Максима.

Когда он говорил о весенней схватке на кладбище. Там якобы Пистон в злобе крикнул Тарану: «Это ты на Рогожке у себя копытом бей! А тут ты перхоть лобковая!» — после чего и отхватил пулю.