— Меня послали на переезд — встретить отходящую колонну, перенаправить её на северную ветку. Со мной — конвой, четыре человека, и приказ на руках. В приказе — пунктом седьмым: дезертиров, перехваченных на пути отхода, задерживать; при отказе следовать со штабным конвоем — приговор полевой; исполнение на месте.

— Расстрел.

— Расстрел. Через офицера конвоя. Через меня.

Он сделал короткую затяжку. Огонёк в трубке держался.

— На переезде стояли двое. Лет по девятнадцать. Без формы — без шинелей, без винтовок, без шапок; рубахи. Ноги в обмотках, обмотки разные — один моток ещё казённый, другой обмотан тряпкой по голени. Шли пешком, на север. На запад от станции, чуть в сторону — деревня. Они на станцию вышли пить.

Он остановился. Опустил подбородок к трубке, не мне.

— По форме они мне были дезертиры. По бумаге у меня в кармане — расстрел. По уставу — без вопросов.

— Вы их не расстреляли.

— Я их не расстрелял.

Огонь в печи тронуло поленом справа — он сдвинул его клюкой, не глядя. Жар коротко вспыхнул и осел.

— Я с ними поговорил. Лет по девятнадцать. Один из-под Тамбова, другой ярославский. Под Мукденом батальон попал в обход; ушли в траву; шли неделю без хлеба; потеряли всё — и оружие, и форму, и трёх своих по дороге. По мне они были — два мальчишки в рубахах, не знающие, куда идти, и идущие на север по солнцу, по правому плечу.

Он сделал короткую затяжку. Дым выдержал на языке, выпустил вбок.

— У ярославского была сухая корка на левой щеке — рану зачем-то присыпал землёй, она присохла, к шее тоже зашло. Тамбовский — стоял за товарища на полшага. Когда я подошёл, ярославский сделал движение положить руку на плечо тамбовскому — и не положил, остановил руку в воздухе и опустил вниз. Я этот незаконченный жест увидел и его не забыл. Меня в этом моменте, на этом жесте, и переломило.

Он переложил трубку из правой в левую — впервые за разговор. Левую он работал по холоду медленнее; трубка у него в левой осталась дольше, чем нужно.

— Я мог дать конвою команду. Команда у них была одна, привычная — у меня в нашем августе её уже отдавали другие. Я мог положить бумагу на колено путевой будки и расписаться. Я мог уйти к лошади, не оборачиваясь. Это, Сергей Николаич, — он впервые поднял на меня глаз с лёгким нажимом, — у нас в офицерской науке проходит первым уроком: уметь не обернуться. И я этому был обучен.

— Не обернулись?

— Обернулся.

— Документы?

— У одного — солдатская книжка. Мокрая, нечитаемая.

— И что вы сделали?

— Сел с ними у будки путевого. Дал им хлеба, сколько было в седельной сумке. Они ели медленно, мелкими укусами — видно было, что желудок за неделю отвык; тамбовский поначалу даже не глотал, держал во рту, как держат у нашего деревенского во время причастия. Ярославский, когда дожевал, попросил у меня воды — у меня была одна выдачная фляжка, тёплая; я её ему отдал. Они её передали друг другу, не разделяя. Тогда я сказал конвою — на запад, к деревне, отвести и оставить. Без бумаги. Без рапорта.