Но сейчас третий этаж горел так, будто внутри работал мартен.
Пламя вырывалось из единственного окна квартиры, лизало карниз, оплавило раму.
Чёрный дым валил вверх, затягивая небо жадной, маслянистой пеленой.
— Лютый, — выдохнул Зайцев, выпрыгивая из кабины. — Есть там кто живой при таком-то пламени?
Соседи уже толпились внизу.
Старушка в домашнем цветастом халате крестилась.
Мужчина в трусах и майке кричал, что у него кот остался, но главное — парень с соседнего балкона, белый как мел, громко повторял:
— Там Верка. Я видел, как она забежала и больше не выходила.
Василий не стал ждать команды.
Боёвка, дыхательный аппарат, топор на поясе — привычный вес.
Щербак махнул рукой, мол, давай, Горелый, ты первый.
Лестница была полузадымлена.
На втором этаже горела лампочка, но дым уже подбирался и туда.
Я перепрыгивал через ступеньки, считая про себя: три, четыре, пять.
Номер квартиры мелькнул перед глазами.
Дверь горячая, но не раскалена, железо ещё держалось.
Я ударил ногой дважды.
С третьего раза дверь поддалась, и изнутри вырвался язык пламени, такой жадный, что я едва успел пригнуться.
Горела гостиная, кухня, да блин горелый, горело всё, что могло гореть, но странно, будто очаг был не один, а два, может, три.
Мебель тлела в разных углах, и это пахло не «замкнуло проводку», пахло бензином, не меньше.
Я понял это сразу, потому что нюхал такое на выездах к поджигателям, но времени думать не было.
Я увидел белокурую женщину, изящную и тонкую, у дальней стены, в проходе в спальню, в белом халате медсестры, лицо с тонкими чертами испачкано в копоти.
Она сидела на полу, прижав колени к груди, и не двигалась.
Глаза открыты, но пустые.
Я несколько раз просыпалась и меня что-то справшивали врачи, а я ничего не могла ответить, я ничего не помнила.
Окончательно очнулась от того, что будто в горле скреблась кошка, да не одна, а целый выводок, с когтями, с хрипотой, с желанием вырваться наружу.
Ноги болели, я аккуратно высунула ноги из-под одеяла и посмотрела, на бёдрах остались синяки от чьих-то здоровенных пальцев.
Я закашлялась, и каждая клетка лёгких отозвалась болью, будто их наждачкой прошли изнутри.
Пахло гарью, йодом и ещё чем-то больничным, тошнотворно-сладким.
Глаза открывались тяжело.
Ресницы слиплись, веки свинцовые.
Первое, что я увидела, белёсый потолок и капельницу, впившуюся в вену и только затем лицо мужа.
Он сидел на стуле впритык к койке, сжимал мою ладонь и смотрел так, будто я воскресла, в его глазах блестели слёзы, но я успела заметить искру, прежде чем он шмыгнул носом и вытер лицо свободной рукой.