— Хм, ты не говорил, — я покопалась в памяти.
Рома почесал в затылке.
— Мать далеко, Ника здесь одна. Лене не удобно обращаться к нам, но пришлось. Так что пусть у нас побудет. Поможешь ей, вы девчонки, найдёте общий язык.
Я кивнула, не видела проблемы спорить или отказывать в помощи своячке.
— Ладно, — подмигнул мне Рома. — Спи.
Потрепал меня по плечу.
В больницу мне пришлось идти с чёрного хода, потому что курить на крыльце перед главным входом запретили, а курить хотелось.
Не то чтобы я маньяк табачный, но после ночной смены, когда вместо сна ты листаешь рапорты и слушаешь нытьё начальства, сигарета — единственный друг.
Я прикурил, затянулся, посмотрел в серое утреннее небо.
Дело со вчерашним пожаром мне не давало покоя.
Версия с коротким замыканием в моей голове рассыпалась, как трухлявая штукатурка.
Я своими глазами видел три очага.
Три, мать их.
И запах бензина — я его за версту чую.
Начальство сказало, закрыть вопрос.
Я написал рапорт о несогласии.
Щербак похлопал меня по плечу и сказал: «Горелый, ты герой, но не лезь. У тебя сессия на носу».
А я полез, потому что, если бы мою квартиру подожгли с моей женщиной внутри, я бы хотел, чтобы какой-нибудь упёртый мудак докопался до правды.
В больницу я пришёл к своему приятелю, а после посещения спускался вниз, как вдруг увидел женщину, которую тащил из огня.
Имя спасённой в пожаре я запомнил: Вера, Вера Ласкина.
Она сиротливо стояла возле медсестры в коридоре реанимационного отделения с бинтами на руках, в пижаме.
Медсестра, наверное, провожала её на процедуры или показывала, где можно просто воздухом подышать.
Волосы у Веры были собраны в небрежный пучок, на щеке — полоса зелёнки, где была царапина, под глазом синяк.
Женщина выглядела так будто сейчас рассыпается, и лишь глаза оставались живыми, зелёные, с таким прищуром, будто она всё время кого-то оценивает.
В огне, в дыму они были безумными, а сейчас усталые, но выражающие суть человека.
Красивая баба, ох и красивая.
Я долго не думал и шагнул к ней.
— О, Ласкина! Живая, — сказал я и даже не удивился своей интонации — панибратской, как будто мы сто лет знакомы, я со всеми так общался и не видел ничего зазорного в этом. — А я к тебе, можно сказать, с цветами не успел.
Она подняла на меня взгляд и ничего, ни проблеска узнавания, лишь вежливое недоумение, как у человека, которому на улице улыбнулся незнакомец.
— Извините, — проговорила она тихо, голос ещё сиплый, но уже не тот сломленный, что в первый раз. — А вы… мы знакомы?
Меня как обухом по голове.
Я стоял и тупо моргал.
— Ты чё, серьёзно? — вырвалось у меня. — Я тебя из огня тащил, Ласкина. На вот эти вот руках.