Обещал, что боль когда-нибудь пройдёт.

В тот момент мой ребёнок уже мог расти под сердцем другой женщины.

Я резко закрываю глаза. Передо мной всплывает наша кухня, его чашка возле раковины, его спокойный голос. От воспоминания становится трудно сидеть на месте. Я встаю, дохожу до окна и распахиваю створку.

В комнату врывается влажный холод. Дождь мелко стучит по карнизу. Я несколько раз глубоко вдыхаю и возвращаюсь к столу.

Отступать поздно.

Следующие страницы — скрининги, анализы, заключения врачей. Беременность развивалась нормально. Женщина под кодом ГН-17 регулярно проходила обследования в центре фонда «Право на счастье».

Я дохожу до протокола родов.

Тридцать восьмая неделя.

Вес — три килограмма четыреста двадцать граммов.

Рост — пятьдесят два сантиметра.

Группа крови — вторая положительная.

Оценка по шкале Апгар — восемь и девять баллов.

Я задерживаюсь на цифрах дольше, чем нужно.

Он родился крепким.

Мой мальчик закричал сам. Его положили кому-то на грудь, завернули в тёплую пелёнку, показали женщине, которая его выносила. Кто-то первым пересчитал его пальцы. Кто-то целовал мягкий детский лоб.

Только меня там не было.

Марк отнял у меня даже тот единственный миг, когда мать впервые видит своего ребёнка.

Я сажусь удобнее и открываю следующую вкладку. Внутренний номер ребёнка — ПС-0417-М.

Рядом указан другой идентификатор, принадлежащий фонду. Имя по-прежнему скрыто.

— Кто ты, малыш? — тихо спрашиваю я у экрана.

Собственный голос звучит непривычно. Я замолкаю и прислушиваюсь к квартире, будто кто-то может мне ответить.

Под документами находится папка «Приложения». Внутри десятки файлов: сканы, счета, медицинские выписки, фотографии без названий.

Я открываю первый снимок.

Пустой кабинет.

Второй — детская кроватка с белыми бортиками.

Третий — новорождённый ребёнок в прозрачном больничном боксе. Фотография сделана издалека, лицо почти не видно. Я приближаю изображение, но оно рассыпается на крупные пиксели.

Четвёртый файл не открывается.

Пятый показывает мальчика лет двух в зимнем комбинезоне. Он стоит возле снеговика, нахмурившись на собственную варежку.

Я прижимаю пальцы к губам.

У него мои брови.

Прямые, тёмные, немного сердитые. Такими они были у моего отца на детских фотографиях. И щёки такие же круглые, как у меня в его возрасте.

Я открываю следующий снимок.

Мальчик сидит за столом перед тортом с четырьмя свечами. На нём светлая рубашка, ворот расстёгнут, тёмные волосы падают на лоб. Он смеётся и смотрит куда-то за пределы кадра.

Перед ним лежит игрушечная машина.

Рядом висит ещё одна фотография, снятая в тот же день.