Маша натягивает перчатки и осторожно осматривает живот.

— Кровь была? — спрашивает Маша, продолжая осмотр.

— Нет, — отвечаю я и прислушиваюсь к тянущему ощущению справа.

Она берёт датчик, затем останавливается.

— После переноса прошло слишком мало времени. На УЗИ мы всё равно ничего не увидим. Проверю, нет ли признаков острого осложнения.

Даниил остаётся за дверью. Я слышу, как он просит администратора убрать людей от кабинета и никому не сообщать о случившемся.

Маша заканчивает осмотр и выбрасывает перчатки.

— Сейчас ничего опасного не вижу. Яичники после стимуляции ещё увеличены, кишечник тоже может давать такую боль. Но при крови, температуре или повторном сильном приступе сразу звонишь мне и едешь в стационар.

— Это мог быть эмбрион? — спрашиваю я.

Она садится рядом.

— Вер, сейчас любой ответ будет гаданием. Он может прикрепляться. Мог не прикрепиться. Эта боль ничего не доказывает.

Я киваю и сажусь.

Через несколько минут Даниил заглядывает в кабинет.

— Вам нужна больница? — спрашивает он у Маши.

— Пока нет, — отвечает она и собирает инструменты. — Ей нужно соблюдать назначения и меньше нервничать.

Маша произносит последнее с такой усталостью, что я почти смеюсь. В нашей клинике спокойствие стало самой недоступной процедурой.

— Я отвезу вас домой, — предлагает Даниил.

— За мной приедет такси, — отвечаю я. — Вам нужно закончить аудит.

Он смотрит на меня, но спорить не начинает.

— Тогда напишите, когда доберётесь.

Я обещаю и ухожу через служебный выход, чтобы не проходить мимо экрана с Ликой.

Следующие дни тянутся медленно.

Утром я принимаю антибиотик, который Маша согласовала с врачом. Потом приезжаю в клинику и работаю с аудиторской группой в отдельном кабинете. Я сверяю закупки, объясняю назначение препаратов, составляю список пациенток, которым нельзя срывать протоколы.

Своих приёмов у меня больше нет. Иногда я встречаю в коридоре женщин, которых вела месяцами. Они здороваются, но не знают, почему я передала их другим врачам. Я тоже не могу рассказать правду.

Даниил не напоминает о возможной беременности. Он приносит документы, задаёт вопросы по делу и каждый вечер предлагает вызвать машину. Я несколько раз ловлю себя на желании сказать ему, сколько дней осталось до анализа. Каждый раз останавливаюсь.

Эта надежда слишком хрупкая, чтобы выносить её на свет.

Каждое утро я сначала иду в ванную и проверяю бельё. Несколько секунд перед включением света становятся самым тяжёлым моментом дня. Я боюсь увидеть кровь. Боюсь не увидеть ничего и всё равно узнать, что эмбрион не прижился.