Оба смеялись. Работа кипела. К весне Кутузов уже знал, какие паши находятся под влиянием французов, кто симпатизирует англичанам, кто двуличен, а кто просто жаждет наживы. Он отправлял в Петербург регулярные донесения, из которых складывалась целостная, хотя и тревожная картина: Турция качалась между Россией и Францией, как неустойчивый корабль, и в любой момент могла опрокинуться. Пахло новыми приготовлениями к войне. Тут посол был бессилен. Вся политика решалась на европейском уровне: на уровне государей, королей, императоров.

В один из дней султан Селим Третий принимал нас в Блистательной Порте — при дворе Топкапы, где у ворот стояли янычары в жемчужных тюрбанах. Я открыл дверцу кареты. Посол с поверенным в делах вышли к ступеням. Кутузов, бодрый и опрятный, поправил шарф, повязанный поверх мундира:

— Не переживай, Иван Ильич. Турки любят плавность.

— А если спросят про войну?

— Отвечай, что мы заняты виноградом, а вино пить некому. Так лучше.

Прием был пышен, но короток. Султан, сидя на бархатном троне, кивнул каждому из нас и обратился к Кутузову через визиря:

— Пусть речь твоя будет мягкой, как шерсть ангорской козы, и мудрой, как чаша для розовой воды.

— Я принес только покой, — поклонился Кутузов, — но с запалом от полковой трубы, если потребуется.

Султан рассмеялся, хлопнул в ладони. Дворцовые музыканты заиграли на тамбуринах, евнухи разнесли сладости. Капудан-паша, зять султана, подошел с подарком — пять скакунов, арабских, вороных, с белыми отметинами. Один был особенно хорош. Сбруя так и светилась золотом.

— Этот мне на память о вас, пашам. Буду выезжать по утрам и думать: жив еще мир на Босфоре, — сказал Кутузов, беря повод.

После приема визирь шепнул:

— Падишах велел вас поблагодарить. Вы человек твердой руки. А таких — боятся и уважают.

Мы поклонились и вышли.

Через два дня, в сопровождении евнухов и низкорослого визирного чиновника, Кутузов был допущен в гарем — редкая честь для христиан. Там все было по-другому: шелковые занавеси, тишина, как в бане, и легкий запах ладана. Повсюду мелькали неприкрытые бедра, оголенные животы с округлыми грудями. Мне сразу вспомнилась Прасковья — милая сердцу Довлатова Проша, которой я так ни разу и не написал. Жены султана сидели и полулежали на парчовых диванах, обмахиваясь веерами. Тихо лилась музыка турецких флейт. Одни смотрели на нас с интересом, другие равнодушно. Мы привезли подарки: зеркала в серебре, пудру, матрешки и ленты. Все, как велела императрица — там, у себя, в Петербурге. По ее словам, мало было попасть в доверие к султану — надобно было попасть еще в милость его первым женам.