Кочубей все записывал в тетрадку. Наутро он уже говорил, что готов продолжать курс, заложенный предшественником. Я с радостью и каким-то даже восторгам передал свои дела его заместителю. Оба, что новый посол, что его адъютант, были молоды, горячи, скоры на руку. Помощник сразу схватил суть, пожав мне на прощанье руку.

— Дело за вами. А я — домой, — с облегчением сказал Кутузов новой делегации. — Петербург ждет нас, правда, Гриша?

Как никогда он был прав. Мне осточертел этот Восток с его гаремами, ишаками, запахами ладана. Душа рвалась домой. В Россию.

При таких мыслях я даже рассмеялся. «Домой» в моих словах означало Петербург. Не мой век, не мое реальное время, где осталась прежняя жизнь, работа, друзья. Где остались дочурка с супругой. А вот, поди ж ты! Домой, это значит в Петербург времен Екатерины Великой. Кому сказать — засмеют. Да и кому говорить-то? В теле адъютанта Довлатова я уже полностью сросся с его душой, с его сущностью. Даже Прасковья вспоминалась мне чаще, чем милая моему сердцу жена.

Парадокс, да и только…

Прощание с Портой было почти будничным. Министры выслали вежливые письма, султан передал шаль для императрицы, Рашид-эфенди сказал:

— Да пребудет ваш путь прям, как тень от шпиля в полдень.

Мы отплывали на русском торговом судне под нейтральным флагом. Ветер был ровный. Сопровождал нас лишь один турецкий фрегат — как жест уважения. На рассвете, уже в море, Кутузов стоял на палубе, глядя, как за кормой тает Стамбул. Его лицо было спокойно.

— Впереди весна, — сказал он. — Петербург ждет. А там, глядишь, и новая служба.

Иван Ильич, стоя рядом на палубе, повернулся ко мне, тихо добавив, чтобы не слышал Кутузов:

— Вот только… Говорухин. Ты думаешь, он забудет?

Я пожал плечами. Секунд-майор не выходил у меня из головы последние несколько дней. И чем ближе наш путь продвигался к столице, тем больше нарастало у меня напряжение.

— Что ж, — кивнул Иван Ильич. — В таком случае — пусть заряжают свои пистолеты. А мы приготовим свои.

И пошел вниз — переодеться к ужину.

* * *

Следующим утром я поднялся на капитанский мостик. Небо было чистое, белые чайки скользили в высоте, поднимаясь и падая над спокойной гладью. Михаил Илларионович уже стоял на палубе, в походном плаще, без знаков отличия. Только трость и повязка на незрячем глазу — все напоминало не великого дипломата, а уставшего, но довольного отца семейства, возвращающегося домой. Там любимые забавы. Там жена, дети, кратковременный отдых.

— Ты чего там застыл, как мачта? — спросил он, щурясь от ветра.

— Глядим, Михаил Илларионович. Запоминаем.