— Запоминать надо не то, что видно, а то, что не успели сказать, — буркнул он и отвернулся к морю.

Пока судно шло по ветр, мы спустились в каюту, простую, с одной койкой и столом, заставленным бумагами. На столе уже лежали запечатанные письма — для императрицы, для Зубова. Рядом аккуратно уложены пакеты с персидскими тканями и ленты из гарема. Подарки семье.

— Все на месте?

— Все, кроме бумаги, — ответил я. — Взяли бы еще два тюка. Мне скоро некуда будет записывать.

Кутузов усмехнулся.

— Пиши не чернилами, а глазами, Гриша. Все, что увидишь, запоминай. А если запомнил — то не забудешь, пока пуля не попадет. Так говорил милый батюшка Суворов. Учил меня, а я тебя.

— Благодарю за доверие, — сказал я, неожиданно смутившись.

— Не доверие. Опыт. Ты стал лучше. Не знаю, что с тобой было до этого… — он взглянул на меня внимательно, с каким-то прищуром, как будто действительно замечал нечто лишнее. — Но сейчас ты такой, как надо.

Я поклонился. Почти как в полку. Он окинул меня одним глазом:

— Но в Петербурге, голубчик, не расслабляйся. Там хуже, чем в Порте. Там улыбаются и бьют в спину.

Кто бы знал, как он был прав в эту минуту! Сам того не подозревая, он вслух огласил мои мысли. Спина! За эту пресловутую спину я тревожился еще под Очаковым. Затем был Измаил. Передышка в Константинополе. И вот, снова, Санкт-Петербург. Чем дальше уходили от Турции, тем меньше я чувствовал себя частью той страны. Словно сбрасывал с себя шелка, специи, восточные выражения, осторожные поклоны с вежливыми льстивыми улыбками. Каждое утро вставал в каюте, писал. Уточнял записи, строил отчеты, составлял списки. Но вечером, на закате, я шел на корму и смотрел в сторону, где когда-то был северо-запад. Где-то там — Петербург. Где-то там — прохладный воздух Невы, запах угля, телеги по булыжнику. И — Говорухин.

Имя его теперь звучало у меня внутри, как сверчок в темном доме: негромко, однако назойливо.

Что он сделает, когда я вернусь? Подаст прошение на дуэль? Ударит исподтишка? Или притворится другом, чтобы вонзить нож?

Вспоминал его взгляд. Вспоминал, как он смотрел на меня тогда, накануне отъезда. В нем было что-то… нечеловеческое. Словно в нем сидел кто-то третий. Как в зеркале, где отражается не то, что стоит перед ним, а то, что стоит за спиной. Прав был Иван Ильич — как прибудем, надо сразу заряжать пистолеты…

На второй день пути случилась буря. Корабль мотало, волны били в борт, матросы молились, а мы с Иваном Ильичем стояли внизу и держали карты, спасая документы. Где-то рухнул сундук, потекла вода. Трепало бушующим ветром мачты. В какой-то момент Кутузов сам вышел на палубу, приказав перебить снасти, натянуть грот. Теперь он снова был в своем образе: как офицер, как моряк, как командир.