И вдруг, уже под занавес ужина, когда разговоры стали мельчать, а камер-пажи начали собирать посуду, Кутузов услышал тихий голос у себя за спиной. Я за столом сидел рядом с хозяином, поэтому кое-что уловил:

— Михаил Илларионович… завтра с утра будьте особенно осторожны, — прошептал незнакомец. Его лицо виднелось мне в зеркале. То ли Пален, то ли кто из зубовцев. Успел только мельком разглядеть фигуру в мундире с тугими пуговицами. А когда мы уже прощались у парадной лестницы, где привычный холод пробирал до костей, вдруг раздался чей-то голос в толпе офицеров:

— А Зубов уже вернулся в Петербург, не слыхали?

Кутузов посмотрел на меня. И в глазах его было все: досада, тревога, азарт. Мы возвращались, когда Иван Ильич нагнал нас на углу у Марсова поля. Лицо бледное, губы сжаты.

— Михайло Ларионович! — Он перехватил друга за локоть. — Есть то, чего ты еще не знаешь. Слушай.

Отошли чуть в сторону, в портик дома статского советника, где было темно и тихо. Там он, продолжая держать моего хозяина за локоть, проговорил хриплым голосом:

— Один из камердинеров Зубова… ты его видел, в синих лентах… был в Михайловском. Видел все, когда это случилось. Рассказал мне только что. Считай, как исповедь.

— Ну? — спросил Михаил Илларионович. — Помилуй бог, Ванечка, не тяни, голубчик. Что произошло?

Вот оно! — мелькнуло у меня стремительной мысль. Убийство императора. Переворот! Колесо истории не сошло со своей колеи. Хронологически все происходило, как подобает. Пресловутый «эффект бабочки» еще не вступил в свое существование. Мои внедрения простейших разработок своего времени пока не нарушили ход истории.

Иван Ильич глубоко вдохнул, словно ныряя, как когда-то нырял я на пари. Точнее, не я, а Довлатов.

— Все началось около одиннадцати вечера, — лихорадочно быстро заговорил Иван Ильич, оглядываясь с опаской. — Когда вы ушли и прием закончился, Павел уже лег спать. Замок охраняли плохо — многие были в заговоре. Граф Пален, Зубов, Панин, Бенигсен — все они действовали в одну ночь. Офицеры, перебравшие в казармах водки, прошли в замок, прикрываясь ложным приказом. Они кричали, что идут по воле императора — сам Платов, кстати, их не видел и не ведал, что там творится. Или притворялся. Скорее всего второе, поскольку он принимал участие потом в избиении Павла.

— Что дальше? — весь подобрался Кутузов.

— Открыли дверь опочивальни. Павел вскочил. В одной ночной рубашке, в чепце. Попятился. Заорал: «Что вам нужно? Я — ваш государь!» А Бенигсен ему: «Вы — арестованы!»

— И что же?

— Павел бросился к камину, хотел схватить шпагу. Не успел. Кто-то ударил табакеркой по затылку. Сильно. Он упал, застонал, начал звать Александра, сына. Его стали душить. Шарфом. По другим слухам — ремнем от мундира. Брыкался. Вскрикнул один раз, потом только хрип. А один, мерзавец, сказал: «Хватит. Он уже в аду». Вот так и умер.