Однажды утром, возвращаясь из замка, Кутузов на Невском случайно столкнулся с каким-то чиновником. Фамилии я не помнил, он был еще при свите турецкого посольства, редко попадаясь мне на глаза.

— Что ж ты, друг мой, не навещаешь? — спросил его в шутку Михаил Илларионович, хлопнув по плечу.

Тот ответил, что теперь, при новом режиме, почти каждый день проводит либо в Главном штабе, либо на парадах со смотрами.

Вечером на Смольной объявился Платов. После утренней разводки, с военной прямотой заявил, что у него есть к Михаилу Илларионовичу и ко мне «дело особое, почти по душевной части».

— Надо бы, — сказал он, — кое-кому честь вернуть, а кое-кому — сбить спесь. Будет переворот. Не сегодня. Не завтра. Через пару дней, пока все соберутся у Зубова. Место уже подыскали. Так мне доложил один из приближенных графа.

— А что думает царь? — осторожно спросил я.

— Павел Петрович не знает. Если узнает — сочтет военной подготовкой, — усмехнулся Платов. — А у тебя, кстати, перочинный пробойник в трости — из твоей выдумки?

Я кивнул. Простенькая штука — разметить кожу или бумагу — но полезна. Всякие такие мелочи Кутузов теперь упоминал и при Павле, вскользь, за столом, между устрицами и каштанами.

И вот настал вечер 11 марта.

Михаил Илларионович пригласил меня сопровождать его на ужин к императору. Сначала я хотел отказаться. Слишком холодно было смотреть в глаза этому нервному человеку, держащему в руках судьбу половины Европы. Но Кутузов настаивал.

— Надо тебе это видеть, Гриша, — сказал он. — Понять, как меняется Россия. А потом мы с тобой потолкуем. У Платова на раннее утро дела намечены.

Дворец встретил нас сквозняками. Полосатые будки торчали на каждом углу. Сырые стены отливали влажным блеском. Люстра коптила. В углах наметало инеем. И как парадокс, все сияло: фарфор, бронза, лакированные стулья, новые мундиры. Как будто сама суть монархии пыталась защититься от сырости, от сквозняков, от времени. Павел явился к ужину в неожиданно хорошем настроении. Шутил, говорил громко, даже смеялся. Похвалил новый сервиз с изображениями Михайловского замка — на этих тарелках замок выглядел идеальным. Вспомнил какой-то армейский анекдот. Велел подать больше вина, хотя сам был умерен в напитках. За столом все были особенно осторожны. Только Александр сидел мрачнее тучи. Что-то в его лице напоминало Екатерину. Тот же взгляд — насмешливый и упрямый.

Император говорил о своем сне, о тесном кафтане, в который будто бы его одевали. Александр, не смутившись, ответил, что к прибыли. Павел улыбнулся.

— Как бабушка твоя надвое сказала!