— Что такое «серийное»?

Слово было явно не из обихода девятнадцатого века. Как смог, пояснил.

— А-а… Стало быть, вы, господин корнет, хотите наладить сразу целый поток своих изобретений?

— Так точно, братцы мои. Кутузов поможет. Какие нужны отрасли задействовать? Сколько цехов, сколько людей?

После обсуждения деталей, мы пришли к обоюдному согласию. Работа должна была вот-вот закипеть. Несколько мастерских и цехов в Петергофе стали работать на военную промышленность. Другие мои мелкие разработки ушли по разным заводам страны — об этом договорился Иван Ильич.

Кутузов лишь сказал, засмеявшись:

— Григорий Довлатов, если у тебя в голове теперь не только поршни и шпильки, но и стратегия — тогда ты стал опасен. Для врагов. А может, и для начальства. Но главное, наша безопасность государства. Молодец, голубик!

Матвей Иванович Платов был где-то в войсках. Письмо от него пришло в конце ноября. Красные чернила, крупный размашистый почерк, синие росчерки на полях. В нем было всего несколько строчек:

«В войсках все ждут вас, Михайло Ларионыч! Ваши прежние победы вселяют уверенность солдатам, что на театре военных действий в Европе мы победим. Ваш глубоко уважающий друг, Платов».

А от государя поступило донесение:

«Генерал Кутузов должен быть готов к отправке на западный театр. Ожидается дипломатическая миссия. Не разглашать. Быть наготове».

Я прочел это, как всегда, стоя у двери, пока Михаил Илларионович, развернув письмо, облокачивался на подоконник. Подмигнул мне здоровым глазом, и как всегда это у него получилось забавно: незрячий глаз скрыт перевязкой, а уцелевший подмигивает. Сунул бумагу с печатью императора в карман. Сразу воспрянул духом:

— Все начинается, Гриша! Э-эх! Наконец-то избавлюсь от рутинных бумаг. Надоело! Саблю хочу и коня!

По-юношески бодро развернулся и ушел вглубь кабинета, где за стенкой уже готовили чемоданы. Крикнул оттуда:

— Вечером поедешь со мной. Проститься бы надобно с Екатериной Ильиничной. И с детьми, разумеется.

Тем временем Аракчеев в эти дни набирал силу. Его люди, жесткие, дисциплинированные, по-немецки точные, занимали должности в канцеляриях, в гарнизонах, в казенных конторах. Его имя произносили вполголоса. Говорили, что даже сам государь теперь не подпишет ни одного приказа без его визы.

— Все становятся перед ним по линейке, — сказал как-то Иван Ильич. — Только вот линейка — это хорошо в арифметике, а не в жизни придворной.

Я как-то мимоходом вспомнил Говорухина: ведь он где-то жив, в отличие от Дубинина с перерезанным горлом. Майор, как кто-то говорил в среде офицеров, после ранения отбывал за Уралом. Будто бы его заслали в Тобольск, и что он вернулся на службу, но под другим именем. Что ж, в армии такие перевертыши не новость. Так или иначе, из прежних врагов у меня не осталось ни одного.