Кутузов сокрушался, но предпочитал пока молчать. Как посоветовал ему друг Иван Ильич, нужно сперва осмотреться. Новая власть и метет-то по-новому.

Низкие отложные воротники павловских мундиров заменились стоячими, очень высокими, доходящими до ушей. В таком воротнике голова была словно в ящике. Плотный, жесткий воротник больно резал шею и уши: невозможно было повернуть голову в сторону — приходилось поворачиваться всем корпусом.

Новая форма по-своему была не менее уродлива и неудобна, чем павловская, но такую же носили в Пруссии, Австрии и других странах, она была модной, и потому ее находили красивой.

А еще я обнаружил, что Александр не терпит сравнений и сопоставлений своего царствования не только с павловским правлением, но и с екатерининским тоже. Он оказался очень самолюбивым, всегда и во всем хотел быть первым.

* * *

В августе Михаил Илларионович все чаще задерживался допоздна — теперь он не просто губернатор столицы, а доверенное лицо в вопросах военных реформ. Александр по-прежнему не спешил сближаться, но в его поведении чувствовалось признание заслуг. Порой он словно забывал, кто перед ним, и в разговоре даже позволял себе сдержанное уважение.

— Будем строить новую Россию, милейший Михаил Илларионович! — говорил он на приемах, выделяя губернатора из числа других высших сановников. — Европа скоро услышит о нас по-новому. Там, говорят, из Франции поступают неприятные вести. Что ж… — притворно льстил он ласковым голосом, — с вашей помощью в дипломатии, мы осилим любую опасность.

Хозяин стал чаще брать меня с собой — то в канцелярию, то на смотры, то к инженерам. Он не говорил вслух, но я чувствовал: теперь я вхожу в узкий круг его доверенных. С прототипом домкрата, предложенного мной, все вышло удачно: при испытаниях он выдержал не только трехфунтовую пушку, но и гораздо тяжелее. Иван Ильич, как всегда был немногословен, кивнув:

— Работает. Это главное.

Постепенно я стал выдвигать и другие идеи. Иногда — осторожно, набрасывая на бумаге, иногда — в разговорах. Говорил об осветительных системах, о винтовых креплениях, о подвижных лафетах. Кутузов выслушивал, качал головой, но не отмахивался. Он все еще был осторожен. Безграничной власти как у Суворова или Потемкина в войсках пока не имел. Но уже не сомневался, что мои идеи не из воздуха.

— Привыкай, Григорий, — говорил Иван Ильич, закуривая трубку, — скоро тебя будут спрашивать не «что ты думаешь», а «что ты придумал». Вот и думай, заранее.

Тем временем в столице происходили перемены. За парадной чистотой чувствовалась тревога. Люди улыбались новому царю, но не верили, что все пойдет как при Екатерине. Старики смотрели с опаской, молодежь. Аракчеев усиливал свое влияние, и было непонятно, к чему приведет его жесткая, почти механическая прямота. Даже Платов, заглянув однажды к нам в гости, сказал: