— Как комендант крепости, повелеваю…
Дальше шли перечисления распорядка строительных работ с прочими техническими деталями. Слушать я не стал — и так знал по пунктам каждую мелочь. Вместо этого, пользуясь свободной минутой, предался размышлениям. Заварил чай. Спустился к себе в каморку. Зажег свечу, раскрыл походный блокнот, где записывал текущие события. Глазами пробежался по записям, датам. Взгляд уткнулся в давно забытый адрес. Волна теплой ностальгии хлынула душевным порывом.
А где сейчас Проша? Милая сестра милосердия Прасковья? Взяв ее адрес, я так ни разу и не написал ей письмо. Совершенно забыл о ее существовании. Чудная девушка, вероятно, ждала от меня любовных признаний, да, видать, так и не дождалась.
Точнее, нет. Гдесейчас милая моему сердцу супруга? Как там дочка моя, милый мой человечек? Вот ведь парадокс природы: тело Григория Довлатова вспоминало Прасковью, а моя душа внутри тела вспоминала семью. Уже несколько лет по меркам этого времени, куда я попал, я не видел своих домочадцев. В реальном мире моего времени, там, по всей видимости, пронеслись часы и минуты, а здесь моя жизнь в теле адъютанта Кутузова растянулась на годы и годы. Старик Эйнштейн голову бы сломал, пытаясь осмыслить суть этого парадокса — чего уж говорить обо мне…
Перебрав в памяти кое-какие детали, я сделал новую пометку в блокноте. Обмакнув перо в чернила, дописал события последних дней:
'Измаил взят (число, месяц).
Кутузов назначен комендантом. Суворов отбыл в Санкт-Петербург. Я приступил к обязанностям помощника коменданта… '.
Немного подумав, дописал, вспомнив вчерашний конфликт в штабе офицеров:
«Необходимо взять на заметку подпоручика Дубинина. Вызов на дуэль Говорухина, я каким-то образом привлек его внимание к себе. Если он играет в этом деле неизвестную мне роль, нужно быть предельно с ним осторожным».
Конец записи. Обвел пером, поставив три восклицательных знака. Покусал кончик пера, подумал. Что я знаю о Дубинине? Попадался пару раз на глаза. Молод. Горяч. Льстивый прихлебатель при свите Потемкина. Еще там, у стен Очакова, за ним вился недобрый шлейф такого же доносчика. Уж не перегнули мы с Иваном Ильичем палку, обвинив Говорухина в сношениях с турками? Может, не майор, а этот Дубинин переслал лазутчикам крепости план атаки? Обладая такой нелицеприятной репутацией, Дубинин был способен на предательство.
А что? — спросил я сам себя. — Вполне возможно. Тогда все становится на свои места. Тогда очевидны оправдания майора, что он не причастен к серасирцам.
Дубинин, Дубинин, Дубинин…