Михаил Илларионович только как бы вскользь скромно заметил:

— Ваше величество одни знаете секрет вечной молодости…

Тут он лукавил. Сравнивать двух Екатерин не приходилось. Императрице было шестьдесят три года, а Екатерине Ильиничне — тридцать восемь.

Это замечание императрица приняла с признательной улыбкой.

Когда Кутузов в свою очередь спросил о Павле Петровиче, императрица с долей шутки ответила:

— Благоденствует у себя в своей любимой Гатчине, милейший Михаил Илларионович. Пока вы были вне Петербурга, целую осень каждый день палил из пушек… Расстучал мне всю голову своей пальбой!

— Его высочество всегда имел пристрастие к артиллерии, — с такою же улыбкой ответил Кутузов, вспомнив, как однажды в его присутствии Павел Петрович возмущенно говорил императрице о революции во Франции: «Не понимаю, чего толковать с этим сбродом людским? Я бы их тотчас усмирил пушками!»

А Екатерина тогда резонно заметила сыну: «Пушки не могут воевать с идеями!»

Михаил Илларионович знал, что Екатерина недолюбливает своей красивой, молодой, добродетельной невестки, жены Павла — Марии Федоровны, но вынужден был справиться и о ней. В толпе зашушукались. Золотые стены огромного бального зала отдавали эхом беседу.

Императрица досадливо махнула рукой:

— Что ей сделается? Рисует цветики да рожает детей! Она на это мастерица! Всюду таскает свой живот под юбками.

Екатерине было не по душе, что великая княгиня хорошо играет, рисует и вышивает на пяльцах.

Кутузов не стал углубляться в эту тему — и так было достаточно ясно: между «большим», петербургским двором и «малым», гатчинским по-прежнему лежит глубокая пропасть раздора.

Чтобы доставить императрице удовольствие, он спросил ее о внуках Александре и Константине.

Вот тут, как я заметил из своего угла, Екатерина сразу оживилась. Стала превозносить Александра — его красоту, обходительность, ум, его необычайные способности и таланты.

— Учителя и наставники не могут нахвалиться Александром, что он любит ученье. Много читает и никогда не бывает праздным. Мой Сашенька представляется необыкновенным, замечательным мальчиком, равных которому нет на свете.

Неглупая, рассудительная женщина, а вот об Александре судит, как всякая бабушка о родном внуке, — подумал я. — Впрочем, она ведь не знает, каким он покажет себя императором после ее смерти и краткого правления Павла. Из всех присутствующих на этом приеме, о таких фактах знал только я. Ну, или Григорий Довлатов, в теле которого мне приходилось жить в этом веке. Кому как.

О Константине императрица предпочла ничего не говорить: этого внука, как я заметил, она не любила. Зато точно такие же дифирамбы, как Александру, пела она его невесте, принцессе Луизе, которой исполнилось тринадцать лет.