Я не узнавал ни Курчок-Али, ни Цекери. Их кружение вокруг Кочениссы, да даже просто нахождение рядом с ней, сразу лишало их всей мужественности. Превращались в детей. Волнующихся, запинающихся, не знающих, что сказать неприступной красавице, как ей угодить, как добиться хотя бы одного приветливого взгляда или скромной улыбки. Словно Антей, терявший силу, когда его отрывали от земли, Курчок-Али и Цекери робели, когда были рядом с Кочениссой. И стоило им покинуть поле её притяжения, как силы и молодечество возвращались. Передо мной стояли привычные мне молодые и храбрые парни.
И более всего меня беспокоила не сама эта ситуация, принявшая очертания гордиевого узла. В конце концов, метод борьбы с ним известен — разрубить, и всех делов! Хотя, конечно, никакой силовой метод решить проблему этого любовного треугольника не мог. Тут слукавил. Мог, конечно. Только чего-чего, а решать силой столь нежную «головоломку» совсем не хотелось. Ну, или уж только в последнюю очередь.
Меня более всего беспокоила Коченисса. От природы красивая и сильная девушка — потому в неё так сразу и влюбились два достойнейших парня — она из-за пережитых потрясений почти утратила все то, что делает женщину женщиной в первую очередь: мягкость и нежность. Я поневоле почти все время сравнивал Кочениссу с Тамарой. Они были почти одинаковы с точки зрения физического строения — обе хорошо сложенные, с идеальными пропорциями. Если бы не странная традиция черкесов обряжать юных девушек в корсет, Коченисса и размерами груди сравнялась бы с моей богиней. Красивые лица у обеих. (Ну, признаться, у Кочениссы чуть попроще). И моя Тамара ведь немало пережила. А, по правде, столько, что и не всякий мужик бы выдержал. Тамара выдержала. И при этом ни на йоту не утратила всех настоящих женских качеств. Осталась нежной, милой девушкой. Настолько мягкой и женственной, что все мужчины рядом с ней становились лучше, а то и сразу влюблялись. Готовы были умереть за неё. Мне ли этого не знать. Столько раз наблюдал.
А Коченисса лишилась этих качеств. Может, попросту запрятала поглубже в себя, посчитав, что её месть — важнее всего на свете. Мол, не до сантиментов и слюней. Может быть, не навсегда. Хотелось бы верить. И были на это причины. Я же видел, что она пусть незаметно, но уже менялась, общаясь с влюбленными в неё ребятами. Нет, бронежилета не снимала. Но уже все чаще и чаще играла улыбка на её лице. Все чаще и чаще менялся тембр её голоса: металлические нотки уходили, уступая место мягким девичьим. Пока с ней все это происходило непроизвольно. Думаю, она и сама не понимала, что вдруг улыбнулась, вдруг проявила нежность. Потому что почти сразу после проявления таких, на её взгляд, слабостей, она опять пряталась в свою раковину. Курчок-Али и Цекери, вздохнув, начинали все сначала. Тихо и нежно призывали её выглянуть из этой железобетонной раковины, поговорить с ними, да просто — порадоваться солнцу, цветам, деревьям. Коченисса после долгих уговоров прислушивалась. Выглядывала. Проникалась красотой мира. И опять, видимо, ругая себя за слабость, пряталась обратно.