Так вот и проходило время в этом треугольнике. В постоянной борьбе. И даже пока не за сердце девушки, а хотя бы за её улыбку. Пусть слабую, пусть короткую. Но — улыбку.

Я пытался с ней говорить. Пытался убедить, что путь ненависти — самый пагубный. И, наоборот, спасение приходит только с любовью. Коченисса усмехалась и с легкостью парировала мои доводы.

— Вот рассчитаюсь с ненавистью, убив врага, и займусь любовью.

Тут уже я горько усмехался. И крыть было нечем, и нельзя было не оценить шутливую двусмысленность её «займусь любовью».

Начинал корить про себя незнакомого мне Васю.

«Эх, Вася, Вася! Что ж ты так топорно сработал с такой девушкой! Смотри, во что превратил! А, ведь, с её страстью, с её данными могла бы любого мужчину сделать таким счастливым! А теперь вот носится за тобой. И каждый день теряет частичку женского в себе. Ох, намылю же я тебе шею, если вдруг сподобится с тобой столкнуться! Ох, намылю! Чтобы впредь не общался с хорошими девушками с грацией слона в посудной лавке!»

Потом начинал корить себя. Думал о том, что, ведь, не был на месте Васи. Кто его знает? Может, так приперло, что и выхода у него другого не было. И не тот ли это рядовой Девяткин, нынче унтер и георгиевский кавалер, о котором мне рассказал Раевский, назвав его чемпионом? То же ведь Вася. И отправлен в Поти.

«Может быть. Может быть, — вздыхал про себя. — А только, Вася, чемпион ты там или нет, я все равно дам тебе по шее, если встретимся. Все равно!»

Голос Цекери отвлек меня от размышлений о любовном треугольнике.

— Вот они! — Пшекуи-ок указал на ближайший холм.

Месяц назад люди князя Берзега превратились в лесорубов, несказанно удивив гарнизон крепости. Копируя тактику русских, они устроили засеку из деревьев в трёхстах саженях от лагеря. К ней прорубили просеку, раскорчевали ее и засыпали. Получилось нечто вроде широкой тропы, уходившей за группу небольших гор вдоль левого берега реки Соча.

Следующим шагом стал обстрел строящейся крепости из небольшой, со стволом менее метра, пушки. Безвредный, но беспокоящий огонь крайне нервировал гарнизон, хотя вреда от него было не больше нуля.

Убыхи непонятно как умудрились вытащить с опрокинутой «Месемврии» полюбившийся на флоте четвертьпудовой или, как он назывался по-другому, 10-фунтовый десантный единорог. Его устанавливали на станках вертлюжного типа на катерах, перевозивших войска. Из него вели предупредительный огонь, пока баркасы выгребали к месту высадки. Затем медную пушку переставляли на легкий лафет и лихо выкатывали на берег. Вес темно-коричневого медного единорога составлял всего шесть с небольшим пудов — предельный груз для перевозки на одной вьючной лошади. Станок весил в полтора раза больше. Его в разборном виде тащили уже две лошади. Столько же лошадей требовалось для транспортировки пушки на колесах в готовом к бою виде.