В последние годы магометанство все больше укреплялась в Черкесии. Когда приходят тяжелые времена, люди бросаются к религии за утешением. Православие, еще жившее в народе, постепенно сдавало свои позиции, как вера главного врага. Языческие верования, пронзавшие тысячами нитей жизнь адыгов, еще были живы. Но эмиссары из Турции действовали все активнее, неся свет истины Аллаха. Вот и в Хаджико уже стояла новенькая мечеть с тонким минаретом, выделявшимся светлым карандашом в ночной темноте. Другим ориентиром служила река, белевшая каменистыми осыпями берегов у подножия селения.

Мы зажгли две сотни факелов и огненным потоком устремились с утесистого заросшего лесом кряжа на улицы аула. Казалось, весенний праздник Диора вернулся вопреки времени года. Залаяли собаки, тревожно замычал разбуженный скот, закричали напуганные жители. Но выстрелов не было. Мои бойцы получили указание не проявлять — а еще лучше, вообще избегать — насилия. Нам был нужен дом тамады. Я не сомневался, что Рошфора прячут именно там.

Старейшину, как правило, выбирали из числа самых богатых жителей аула. Получив власть, он становился непререкаемым авторитетом. Даже для тех, кто был его старше. Помощники тамады разносили его указания по домам. Или люди собирались у него во дворе послушать, что он скажет. Отсюда уходили в набег, если таковой был задуман. В этой системе была и сила, и слабость черкесского образа жизни. Блокировав дом старейшины, мы фактически получали контроль над всем селением, лишенным руководства.

Моим людям удалось бескровно захватить дом тамады. Никто не оказал сопротивления. Слишком внезапным вышло нападение. И численное преимущество не стоило сбрасывать со счетов. Как и манеру южан, о которой мне сказали еще в ауле Хоттабыча — брать силой то, что не желают отдать добровольно.

Старейшина стоял на пороге дома, удерживаемый моими телохранителями. Подслеповато вглядывался в наши лица, плохо различимые в свете дымных факелов.

— Где русский офицер? — спросил я без обиняков.

Тамада скорчил презрительную мину.

— Князь Берзег вас на куски порежет.

— Зелим-бей! Иди сюда, — позвал меня Башибузук с ружьем без чехла под мышкой и с факелом в свободной руке.

Он посветил мне на глубокие ямы на заднем дворе. Из одной быстро выглянула и спряталась бритая голова.

— Хлеба! Дайте хлеба! — раздался жалобный голос.

— Пленники, — пояснил мой зам. — Один встает на плечи другого. Только так могут посмотреть, что происходит.

— И долго их так держат?

— Примерно год. Если выкупа не дают, превращают в рабов. Могут и женщину для хорошего работника купить. Доставать их? Могли туда засунуть твоего офицера?