Я стоял и слушал. Слушал Серафима, его густой баритон, его не торопящиеся слова, и думал: вот, наверное, главная роль церкви в этой эпохе и в этой стране. Не «опиум для народа», как любили говорить в моём советском школьном детстве, и не «духовное окормление», как любили говорить в моём постсоветском. А — общая память. Точка, в которой пять тысяч человек, никогда не знавших Тимофея Ильича, узнают его имя, повторяют в уме «Господи, упокой» — и через это узнавание становятся одним городом.

В Нижнеярске у нас не было такой точки. И от этого мы все были — не одним городом, а четырёхсот тысячами одиночек, которые случайно жили рядом.

Молебен закончился. Серафим благословил собравшихся. Хор пропел «многая лета». Народ начал расходиться — медленно, без обычного оживления, с тем настроением, которое бывает у людей, уцелевших после серьёзного.

И тогда Серафим — крупный, в облачении, с серебряным крестом на груди, — подошёл ко мне.

— Павел Андреевич, — сказал он, и его густой баритон в этой паузе после службы прозвучал не громко, а — тяжело, как звучат вещи, имеющие вес, — позвольте мне сказать вам несколько слов наедине.

— Конечно, батюшка.

Мы отошли — на десяток шагов в сторону, под сень молодой берёзы, на которой апрельские почки только начинали лопаться. Кашин и Морозкин остались на месте. Серафим встал напротив меня. И сказал — без обычной церковной интонации, без «брата нашего» и «дражайшего», а — как человек человеку:

— Вы хорошо потрудились, Павел Андреевич. Я видел вас. В воде, с мешками. Третьего дня — на гребне, когда был первый прорыв. И этой ночью — когда говорили с Сапожниковым.

— Вы… были там?

— Я приходил. Не в облачении — в простом. Чтобы не мешать. Я смотрел.

Я смотрел на него — на это крупное лицо, на густую чёрную бороду, на серебряный крест, — и не знал, что ответить. Серафим приходил смотреть. Серафим, который месяц назад при первом нашем молебне внимательно следил, как я не умею креститься. Серафим, который при втором разговоре сказал: «Прогресс без веры — это фонарь без масла». Серафим, которого я записывал в осторожные противники — не враги, но и не союзники. И этот Серафим — приходил смотреть, как я работаю на дамбе. И этой ночью смотрел, как я разговариваю с Сапожниковым.

— Это… не похоже на прежнего вас, Павел Андреевич.

Опять. «Прежний вы». Третий или четвёртый раз я слышу это от разных людей — Анна, Аграфена, Кашин, теперь — Серафим. Каждый — с разным выражением, но с одним смыслом: тот человек, которого мы знали, делал бы иначе.

— Люди были в опасности, батюшка, — сказал я. Просто. — Что ещё оставалось?