Он посидел ещё минут десять. Молча. Потом — встал. У двери обернулся:
— Павел Андреевич. Я хотел вам сказать одну вещь.
— Скажите.
— Я раньше думал, что вы — один из тех голов, которые пришли — посидели — ушли. Как все прежние. Я к вам присматривался. Я знаю, вы это видели. — Он улыбнулся. — Так вот — я больше не присматриваюсь. Я… я с вами. Если вам что нужно — деньги, люди, поддержка — я с вами. По-настоящему.
Пауза.
— Это уговор?
Я смотрел на него. Старообрядец. Купец. Тридцатичетырёхлетний расчётливый человек. И — для которого «слово» — это всё, что у него есть, что сильнее любого контракта, любой бумаги, любой подписи. Он только что сказал «с вами». Это — больше, чем подпись на договоре. Это — клятва.
— Уговор, Савва Парфёнович, — сказал я. И протянул руку.
Он подошёл. Пожал. Рука — крепкая, тёплая, с жёсткими мозолями от работы (он, я знал, сам разгружал свои подводы — старообрядческая привычка не делить чёрной работы с мужиками).
— Уговор, Павел Андреевич.
И вышел.
Я лежал. И смотрел в потолок.
Сорок седьмой день. Бронхит. Анна. Сычёв. Серафим. Аграфена Тихоновна. Морозкин. Настасья.
Цена была — десять дней в постели и хрипы в груди, которые, может быть, останутся со мной до самой смерти. Но — союзники. Настоящие союзники. Не один — а пять человек. Шесть, если считать Кашина. Семь, если Вебера. Восемь, если Краснова.
Восемь союзников за сорок семь дней. В системе, в которой каждый союзник — это год работы, это очень неплохо.
Сорок седьмой день. Цукерман — впереди. Гордеев — впереди. Кирпичный завод — впереди. Воскресная школа — впереди. Газета — впереди.
Двадцать лет затягивания гаек — впереди.
Я закрыл глаза. И впервые за две недели — заснул легко. Без кашля. Без жара.
Город — выжил. Я — тоже.
Глава 16
Шестого мая я вернулся в управу.
Вебер — которого я уговаривал три дня — согласился выпустить меня из постели на условиях: «четыре часа в день, не больше, и никаких лестниц на второй этаж без отдыха». Четыре часа в день — это было мало, это было смешно, потому что в нормальный день у меня набегало по двенадцать, а во время паводка — по двадцать, — но четыре было лучше, чем ноль, и я согласился.
Ерофей отвёз меня к управе к десяти утра. Я спустился с дрожек — медленно, чувствуя каждый шаг в коленях, в груди, в голове, — и поднялся на крыльцо. Писари в канцелярии встали при моём появлении. Это было новое: раньше они тоже вставали, но механически, по уставу, а сейчас — в их глазах было что-то другое. Я не мог это назвать словами — но это было похоже на то, как смотрят младшие солдаты на ротного, вернувшегося после ранения.