— Береги себя, Павлуша, — сказала она наконец. И встала. — Ради внуков. Анне и Коленьке нужен живой отец. Не больной, не на постели, не в бреду. Живой. Слышишь?

— Слышу, Аграфена Тихоновна.

Она кивнула. Пошла к двери. У двери — обернулась. И сказала, тихо, почти шёпотом:

— А Лизе я завтра скажу. На могилке. Что ты — её послушался. Запоздало, но — послушался.

И вышла.

Я лежал. Закрыл глаза. И что-то у меня в груди — там, где хрипело и болело — повернулось. Не от бронхита. От другого. Я подумал: вот. Вот сейчас, в эту минуту, я перестал быть «чужим Стрешневым» в этой семье. Аграфена Тихоновна — самый острый, самый недоверчивый человек в этом доме — приняла. Не до конца, не как «своего», но — приняла.

И значит — Стрешнев, настоящий Стрешнев, которого все эти люди оплакивали тайно и не признавали явно, — теперь окончательно похоронен. На его место сел человек, которого они не понимают, но принимают. И этот человек — я.

Не плохо. Для сорока шести дней — не плохо.

Первого, второго, третьего, четвёртого мая я постепенно поправлялся.

Хрипы в лёгких уменьшились — Вебер слушал каждый день и подтверждал: нижняя доля левого лёгкого — чище. Жар спал. Кашель стал реже. К третьему мая я мог сидеть в постели по часу. К четвёртому — встать и пройти до кабинета, опираясь на стену.

И в этот же период — со второго по пятое мая — ко мне приходили посетители. Сычёв — каждый день, как часы. Вебер — утром и вечером. Морозкин — один раз, осторожно, в среду: принёс мёд (бочонок), лимоны (два), сухари особые, какие у старообрядцев пекут (постные, с тмином), и записку от своих женщин — «выздоравливайте, Павел Андреевич, вы городу нужны». Записка была подписана «Жители Кузнечной и Рыбацкой слобод, через Морозкина С. П.» Не сорок подписей, не пять — а одно общее «жители». Но и это было — много.

Вебер, увидев эти подношения, кратко улыбнулся и сказал:

— У вас, Павел Андреевич, образовался… как это по-русски… электорат. Это новое слово, я в немецких газетах читаю. У нас в России такого нет, но появится. Когда-нибудь.

— Что значит — электорат?

— Те, кто за вас будет голосовать. Если будут выборы. У нас выборов нет, голову избирает не народ, а гласные. Но — «электорат» в широком смысле — это те, кто вас поддерживают. У вас он теперь есть. Нижний город. Это — большой ресурс, Павел Андреевич.

Большой ресурс. Народная любовь. Тринадцать лет в Нижнеярске научили меня, что народная любовь — самый ненадёжный, но самый дешёвый и потому самый ценный ресурс в политике. Дешёвый — потому что не нужно платить деньгами. Ненадёжный — потому что можно потерять одним неверным шагом. Ценный — потому что компенсирует то, чего не дают ни деньги, ни связи.