И — Серафим, который перекрестил меня под молодой берёзой и сказал «по-христиански».
Цена была — высокая. Но — заплачена. И за этой ценой — лежал город, который теперь знал, что у него есть голова. Не на бумаге. На деле.
Глава 15
Двадцать шестого утром я не смог встать.
Точнее — я попытался: проснулся в спальне Стрешнева (Прохор перенёс меня туда вечером, после молебна, потому что в кабинете на диване лежать в моём состоянии было нельзя), сел на кровати — и понял, что мир качается. Не в переносном смысле — а в самом буквальном: потолок поплыл, стены раздвоились, ноги — холодные, чужие — отказались держать. Я опустился обратно на подушку, и в этот момент в груди что-то сипло прохрипело, и я закашлялся, и кашель был такой, какого у меня — у Ракитина — не было никогда: сухой, лающий, дерущий горло, с тем нехорошим хрипом в груди, который любой современный человек безошибочно опознаёт как «надо к врачу, и чем быстрее».
Прохор стоял в дверях с подносом — утренний чай, как всегда — и смотрел.
— Барин, вам нехорошо?
— Прохор, — сказал я, и голос вышел сиплым, чужим, с трещинкой, — Карла Ивановича. Срочно.
Прохор поставил поднос. Не задавая вопросов. Развернулся. И через секунду в коридоре — быстрые шаги, потом ворота, потом — стук отъезжающих дрожек.
Я лежал. Холодно. Жарко. Холодно. Жарко. Сорок шесть дней в этом теле, и за сорок шесть дней оно не болело ни разу — кроме того утра, когда я открыл глаза в чужой кровати, — а теперь решило, видимо, наверстать упущенное. Левая сторона груди — ныла. Каждый вдох — как наждачкой по лёгким. Лоб — горячий. Руки — дрожат.
Я знал, что это. Тринадцать лет в ЖКХ научили меня — среди прочего — узнавать собственные простуды по симптомам: сухой кашель плюс жар плюс одышка плюс боль в груди — это не насморк, это бронхит, минимум, а то и пневмония. И в Нижнеярске я бы взял больничный, выпил азитромицин, отлежался четыре дня и вышел.
В Бережанске тысяча восемьсот восемьдесят первого года — азитромицина не было. И ни одного антибиотика — ни одного — не существовало нигде в мире, до пенициллина оставалось пятьдесят семь лет. Я лежал и думал: вот оно. Цена. Если это не пройдёт — это меня убьёт. Просто. Без сложностей. Простуда, перешедшая в пневмонию, в девятнадцатом веке убивала чаще, чем дамбы, паводки и Гордеевы вместе взятые.
Хорошая новость: тело Стрешнева — крепкое. Сорокадвухлетний купец, прошедший зимы, болезни, попойки, — не неженка. Если кто-то и мог отлежаться, то — он.
Плохая новость: даже крепкое тело не справится без помощи. И помощь — это в данной эпохе означало Вебер. И ещё — чудо. И — крепкий чай.