Риски: разоблачение. Если кто-то поймёт, что я — не Стрешнев, последствия непредсказуемы. В лучшем случае — сумасшедший дом. В худшем — я даже не хочу думать о худшем.
План на ближайшие сутки: не привлекать внимания, изучить биографию Стрешнева по всем доступным источникам, составить карту знакомств и обязательств, выяснить, кто такие Аннушка и Коля и чего они ждут от отца, которым я не являюсь.
План на ближайший месяц: стать Стрешневым. Настолько, насколько это возможно. Почерк, привычки, лица, имена, отношения, — всё. Без зазора. Без проколов. Потому что каждый прокол — это вопрос, а каждый вопрос — это трещина, а каждая трещина — это путь к катастрофе.
План на ближайший год: посмотрим.
Я откинулся в кресле — тяжёлом, с кожаной обивкой, скрипнувшем под весом чужого тела, — и посмотрел в окно. За окном лежал Бережанск: заснеженные крыши, печные дымы, колокольня на холме, и где-то внизу — невидимая отсюда Волга, скованная льдом. Город, о котором я ничего не знал. Город, за который я теперь отвечал.
Двадцать пять тысяч человек. Одиннадцать чиновников в управе. Три тысячи рублей свободных средств в бюджете. Ни одного водопровода. Одна больница с двадцатью койками. И впереди — паводок, контрреформы, и тридцать шесть лет до революции.
— Ладно, — сказал я вслух, тихо, чужим голосом. — Разберемся.
Глава 2
Потайной ящик я нашёл случайно — а точнее, нашёл его мой локоть, когда я потянулся за календарём и задел боковую стенку стола, и стенка подалась. Чуть-чуть, на полсантиметра, — но я услышал щелчок, и в торце стола обнаружилась узкая щель, и за щелью — выдвижной ящик, плоский, как книга, с латунным замочком.
Замочек был заперт.
Я потратил пятнадцать минут на поиски ключа — перебрал ящики стола, шкатулку на комоде в спальне (резную, с перламутровой инкрустацией, — в ней лежали нитка жемчуга, камея с профилем Елизаветы и связка мелких ключей), карманы сюртука, — и третий ключ из шкатулки подошёл. Замочек клацнул, ящик выдвинулся, и я увидел содержимое, и содержимое мне не понравилось.
Пачка ассигнаций — я пересчитал: двести восемьдесят рублей и ещё несколько мелких купюр, итого около трёхсот. Государственные кредитные билеты, хрусткие, некоторые — совсем новые. Триста рублей — это, по меркам девятнадцатого века, годовой заработок рабочего, помноженный на десять-двенадцать. Серьёзные деньги, спрятанные от посторонних глаз.
Долговые расписки. Две штуки. Первая — на плотной бумаге, аккуратным писарским почерком: «Я, нижеподписавшийся, Стрешнев Павел Андреевич, купец 1-й гильдии, обязуюсь выплатить мещанину Аарону Моисеевичу Цукерману сумму в восемь тысяч (8 000) рублей серебром…» — и дальше проценты, сроки, подпись. Восемь тысяч. При годовом жаловании городского головы в три тысячи — это почти трёхлетний заработок. Долг, от которого не отмахнёшься.