Крупный, представительный, в чёрной рясе, с густой чёрной бородой — почти без седины для своих пятидесяти двух. Широкие крестьянские руки. Серебряный крест на груди — простой, без камней. Рядом с Гордеевым, чей рубиновый перстень стоил, вероятно, больше годового жалования священника, этот серебряный крест смотрелся вызовом.
— Доброго здравия, Павел Андреевич, — сказал он. Голос — тот самый густой баритон, от которого в молебне вибрировал воздух, — но тише, мягче. — Давно не виделись в храме.
В этой фразе — простой, бытовой — было больше давления, чем в получасовом монологе Гордеева. Потому что Гордеев давил деньгами, а Серафим — моральным авторитетом. И в городе, где церковь — не архитектура, а центр жизни, моральный авторитет стоит дороже пристаней.
— Работы много, батюшка, — сказал я. — Дамба. Паводок. Но приду в воскресенье. Обещаю.
— Работа — дело Божье, — кивнул Серафим. — Но и молитва — не лишнее. Особенно в такие времена.
Он имел в виду убийство царя. Две с половиной недели — и город всё ещё жил в тени этого события: траурные ленты, приглушённые голоса. Серафим — хранитель миропорядка, и для него городской голова, который не ходит в храм, — сигнал.
Он посмотрел на меня. Долго. Тёмные внимательные глаза искали что-то — и, вероятно, находили.
— Приходите, Павел Андреевич, — сказал он. — Двери храма открыты для всех. Даже для тех, кто забыл, когда в последний раз правильно перекрестился.
Укол. Тонкий, точный. Он видел. В молебне после убийства царя — видел, как я путался, как крестился с опозданием, как Анна шептала подсказки. Видел, запомнил — и сейчас дал понять. Не угрозой — намёком.
— Благодарю, батюшка, — сказал я. — Непременно.
Серафим кивнул. Перекрестил меня — широко, по-пастырски, — и пошёл к собору. Я смотрел ему вслед и думал: два человека правят этим городом. Один — деньгами, другой — верой. И оба смотрят на меня, и оба ждут.
Гордеев ждёт, что я подпишу подряды. Серафим — что я приду в храм. И оба проверяют, можно ли мне доверять.
Ответ — если быть честным — нет. Нельзя. Потому что я не тот, за кого себя выдаю. Я — самозванец в теле городского головы.
Но честным быть я не мог. А мог — только идти дальше, считать, строить и учить «Символ веры», чтобы в следующее воскресенье перекреститься вовремя.
Глава 8
— Зачем вам больница, Павел Андреич? — спросил Сычёв, и в голосе его было то вежливое недоумение, с которым секретари встречают начальственные идеи, выходящие за рамки привычного. — Это дело земское-с. Не городское.
Формально он был прав. Земская больница подчинялась уездному земству, а не городской управе. У неё был свой бюджет — смешной, — свой начальник — земский врач, — и свой попечитель — кто-то из уездного земского собрания, чьего имени Сычёв не помнил, что означало, что попечитель не появлялся здесь годами. Городской голова к больнице отношения не имел. Так было всегда. Так было удобно.