Он поклонился. Вышел.
Я сидел в кабинете. За окном — майский день, солнце, первые по-настоящему тёплые лучи. На столе — чистый лист с заголовком «Кирпичный заводъ в Бережанскомъ уѣздѣ» и черновик моих расчётов.
И — я почувствовал, впервые за сорок девять дней, — не тревогу, не страх, не усталость, а что-то другое: азарт. Профессиональный азарт менеджера, который видит большой проект и понимает — он возможен. Не гарантирован — но возможен.
Кирпичный завод в Бережанском уезде, тысяча восемьсот восемьдесят первый год. Павел Андреевич Стрешнев (формально) и Савва Парфёнович Морозкин (потенциально) как учредители. Двадцать пять тысяч начального капитала (предстоит найти). Печь Гофмана на пятьдесят тысяч кирпичей в месяц. Окупаемость — два-три года. Задачи на следующие два с половиной месяца: собрать заявки, провести переговоры с Морозкиным, подготовить полный план на бумаге, договориться о казённой аренде, найти инженера.
Задач — много. Времени — мало. Денег — нет.
Но — есть план.
А план — это уже половина дела.
Я взял перо и начал писать. Почерк теперь — не дрожал. Дыхание — не сбивалось. Я писал — и в каждом слове чувствовал то, чего не чувствовал почти два месяца: что я снова на своём месте. На месте менеджера, у которого есть проект.
В Нижнеярске — за тринадцать лет — я запускал десятки проектов. Мелких и крупных. Провальных и удачных. Я знал, что такое — начинать с нуля, без ресурсов, против сопротивления системы. Я знал — каждое движение руки, каждый шаг. Сначала — план. Потом — собрание заинтересованных. Потом — поиск инвестора. Потом — юридическое оформление. Потом — стройка. Потом — запуск. Потом — первые отгрузки. Потом — прибыль.
В Нижнеярске я запускал — муниципальные программы. А здесь — буду запускать настоящий завод.
Стало даже немного весело.
Глава 17
Разбор бумаг Стрешнева я начал ещё в первый день — и не закончил до сих пор. Сорок девять дней. Это не потому, что бумаг было так много — их было, по меркам чиновника двадцать первого века, горстка: сундук, два ящика в столе, пачка в потайном отделении, ещё одна в бюро спальни. Но каждый документ требовал расшифровки: кто, кому, за что, в какой связке. Стрешнев был из тех людей, которые ведут бухгалтерию по памяти, а на бумаге оставляют обрывки — и эти обрывки нужно было собирать в картину, как мозаику, у которой потерялась коробка с образцом.
Одиннадцатого мая — в первый день, когда Вебер, наконец, снял ограничения и разрешил мне работать по шесть часов, — я достал из потайного ящика всё, что там лежало, и разложил на столе в кабинете в управе. Дверь — запер на ключ. Сычёву — сказал: «Фёдор Игнатьич, час меня не беспокоить. Ни при каких обстоятельствах». Сычёв кивнул, ничего не спросил и ушёл.