— Старался, батюшка.
— Старание — половина пути, — сказал Серафим. — Другая половина — вера. Но и до неё, Бог даст, дойдём.
Он знал. Он видел, что я не верю — что стою, крещусь, кланяюсь, но — не верю. Он это понял давно — может, с первого молебна, когда я не знал, когда креститься. Но он — принял. Не как веру, а как усилие. Как готовность. Как первый шаг.
И этого — пока — было достаточно.
Разговение дома — за длинным столом, накрытым белой скатертью, со свечами, с куличом, увенчанным белой глазурью, с пасхой в форме пирамидки, с крашеными яйцами. Глафира сияла — Великий пост закончился, и она могла наконец кормить хозяина тем, чем хотела: мясо, масло, сметана, пироги. Прохор стоял у дверей — и впервые за пять недель выглядел не встревоженным, а — умиротворённым.
За столом — Анна, Николай, Аграфена Тихоновна (куда ж без неё), я. Четверо. Семья.
Я разбил яйцо о яйцо Николая — «Христос воскресе!» — «Воистину воскресе, папа!» — и он улыбнулся, и в этой улыбке, рыжей, веснушчатой, материнской, — не было ни страха, ни настороженности. Впервые. Анна ела кулич — маленькими кусочками, аккуратно, — и молчала, но молчание было другим: не тем холодным, наблюдающим, а — мирным. Как молчат люди, которым хорошо. Аграфена Тихоновна выпила рюмку наливки — вишнёвой, той самой, — и сказала:
— Ну, слава Богу. Дожили. Христос воскресе, Павлуша.
— Воистину воскресе, Аграфена Тихоновна.
Она посмотрела на меня — и в тёмных глазах, острых, всё видящих, — было что-то, чего я не видел раньше. Не подозрение. Не контроль. А — принятие. Осторожное, условное, с оговорками, — но принятие. «Этот Павлуша — другой. Непонятный. Но — лучше прежнего. И — ладно. Поживём».
Я сидел за столом, в доме Стрешнева, с людьми, которые пять недель назад были чужими, и ел кулич, и пил чай из чашки с блюдца, и слушал, как Николай рассказывает, что городовой Скрябин на крестном ходу уронил свечу и чуть не поджёг фуражку, — и думал:
Может быть — это семья.
Может быть — моя семья.
Тридцать шестой день в чужой жизни. Пост закончился. Царь мёртв, новый — на троне. Краснов — на свободе. Серафим — почти примирён. Анна — улыбается. Николай — не боится.
А за окном — ночь, и звёзды, и Волга, скованная льдом, — но лёд трещит. И завтра — или через неделю, или через две — он тронется. И начнётся паводок.
И вот тогда — начнётся настоящее.
Глава 11
Справку я ждал месяц.
Пятого марта — в тот день, когда Рыбин дремал, Тёркин кивал и я впервые попросил Сычёва подготовить ведомость по всем городским сооружениям, — я сказал: «К понедельнику». Сычёв посмотрел на меня, как на человека, попросившего построить Кёльнский собор к обеду. Дамбу Потапов осмотрел быстро — ещё в марте, и вердикт был короткий и страшный: «Не удержит». Но полная справка — мосты, колодцы, здания, каланча, ограды, тротуары, мостки — потребовала от одного-единственного десятника четыре недели ежедневных обходов, обмеров и записей.