Деревянные мостки-тротуары — «из двадцати трёх участков — семнадцать в аварийном состоянии, провалы, гнилые доски».

Фонари масляные — «из сорока двух — горят регулярно двадцать шесть. Остальные — без масла, разбиты, или фонарщик Евсеев не добирается» (примечание: фонарщик Евсеев — один на весь город, пьёт, прогуливает, но заменить некем).

Я смотрел на эту справку — на эти тридцать страниц корявого потаповского почерка, на эти цифры, которые складывались в картину системного, многолетнего, тотального разрушения городской инфраструктуры — и думал: в Нижнеярске, если бы мне принесли такой документ, я бы созвал экстренное совещание, позвонил в губернию, запросил федеральное финансирование и ушёл в отпуск по состоянию здоровья. Здесь — звонить некуда, губерния даст циркуляр вместо денег, а отпуска у городского головы уездного города в тысяча восемьсот восемьдесят первом году не предусмотрено.

Здесь есть я, Сычёв, Потапов и три тысячи рублей. На всё.

На следующий день — седьмого апреля — я поехал к дамбе. Не один.

Вебера я попросил накануне — запиской, через Ерофея: «Карл Иванович, не откажите в любезности проехать со мной к нижней дамбе завтра утром. Хочу показать вам кое-что, имеющее прямое отношение к вашей записке о санитарном состоянии города. П. Стрешнев». Вебер ответил коротко: «Буду в восемь. К. В.».

Потапов — десятник — ждал у дамбы. Я видел его впервые вблизи: мужик лет пятидесяти, коренастый, с широченными плечами и руками, в которых топор выглядел бы игрушкой. Лицо — обветренное, в морщинах, с короткой бородой, сквозь которую проглядывали шрамы — то ли от щепок, то ли от чего потяжелее. Одет просто — армяк, картуз, сапоги — но инструмент при нём был: мерная цепь, отвес, деревянная рейка с зарубками.

— Павел Андреич, — сказал Потапов, снимая картуз, — доброго утра. Вот она, дамба-с. Как в ведомости писал — так и есть.

Дамба. Я видел её из дрожек, видел пешком — издалека, общим планом. Но сейчас — стоя вплотную, на расстоянии вытянутой руки от брёвен — я увидел то, что не видно с расстояния.

Брёвна. Нижний ряд — чёрные, в плесени, покрытые какой-то склизкой зелёной коркой. Потапов подошёл, вытащил из-за пояса длинный нож — и воткнул в бревно. Нож вошёл на всю длину клинка — по рукоять, без усилия, как в масло.

— Вот, — сказал Потапов. — Труха. Насквозь-с.

Вебер стоял рядом — высокий, сутулый, в сером сюртуке, пахнущий карболкой, — и смотрел не на бревно, а на воду за дамбой. Волга — освободившаяся ото льда (ледоход прошёл два дня назад, рано, тихо — пока), — стояла серая, мутная, и уровень был высоким. Я видел отметку на столбе: вода поднялась почти на аршин от обычного для этого времени.