Я вышел на крыльцо. Ерофей с дрожками ждал меня — как всегда, молча, терпеливо, с зажжённым фонарём у коняка.
— Домой, Павел Андреич?
— Домой, Ерофей.
Дрожки тронулись. Мы поехали — через Соборную площадь, мимо собора, мимо ратуши, по ночной Торговой улице, к моему дому. За спиной оставался фонарь на углу управы. Перед глазами — ночной Бережанск, тихий, спящий, не знающий, что завтра начинается новая страница его истории.
Не знающий — пока. Но уже скоро узнает.
Сегодня был последний день того, что я называл про себя «первые четыре месяца». Первый тур. Разведка местности. Закрепление позиций. Первая победа в думе. Первый союзник. Первый паводок. Первый козырь против Гордеева. Первая обнявшая меня дочь.
Завтра — начинается второй тур.
Дрожки катились по ночной Торговой. Ерофей тихо напевал что-то себе под нос — по привычке, как напевают кучеры в долгие дороги, даже и в короткие. Копыта стучали по булыжнику — ровно, спокойно, в том ритме, в котором одно копыто сменяет другое, и под этот ритм можно было спать, или думать, или ничего не делать.
Я — не спал. Не думал. Просто — смотрел.
На небо — глубокое, тёмно-синее, почти чёрное, с рассыпанными звёздами. На дома Торговой — спящие, с закрытыми ставнями, с одним-двумя окнами, в которых ещё мерцали поздние свечи. На редких прохожих — двоих, троих, — которые возвращались от кого-то или куда-то, с котомками или с пустыми руками. На липовую аллею у дома купца Пышкина — листья были мокрые от вечерней росы, и в ночном фонарном свете они поблёскивали.
Это всё — было мне. Мой город. Мои улицы. Мои люди. Моя работа. Моя семья.
И — я был готов. Для того, что завтра. Для второго тура.
Дрожки повернули к дому Стрешнева. К моему дому. В окнах второго этажа ещё горел свет — значит, Анна ещё не легла, или Прохор оставил лампу в прихожей, чтобы мне не входить в темноту.
Я был готов.
Глава 23
Я вернулся в кабинет около полуночи.
Дом уже спал. Анна — у себя, Николай — у себя, Глафира — в своей каморке за кухней, Прохор — в передней на диване (он с семидесятого года спал в передней, чтобы слышать ночные стуки, и никакие мои уговоры перебраться в комнату для прислуги не помогали). Дуняша — у себя. Ерофей — в каретном сарае, при лошадях, как всегда.
Только я — не спал.
Я зажёг свечу на столе — не ту, что горела вечером, а свежую, тонкую, из стеариновых, которые Глафира покупала у Морозкина. Закрыл дверь кабинета. Задвинул щеколду — ту самую щеколду, которой никогда раньше не пользовался, и про которую впервые вспомнил, что она вообще есть.
Подошёл к шкафу. В нижнем отделении — под стопкой старых чертежей и подшивок «Московских ведомостей» — стояла шкатулка.