Перемирие с Гордеевым — до лета. Год.
Слово Морозкина — через три дня. Или «да», или «нет», но я знал: скорее «да». Потому что Морозкин — человек, который, если уже пришёл к тебе в дом с бочкой керосина без подписи, — уже сделал выбор. Три дня — это только формальность для его собственной совести.
А если «да» — то у меня будет двадцать тысяч рублей на кирпичный завод. И — соратник. Настоящий.
И это будет — впервые за все девяносто два дня — не борьба за выживание, а — первый шаг к созиданию.
Я откинулся на спинку дрожек и закрыл глаза. Лёгкий ветер трепал мне волосы — тёплый, июньский, с запахами речной воды и цветущих трав. Ерофей тихо напевал что-то — по привычке, как напевают кучеры в долгие дороги.
Бережанск — жил своей вечерней жизнью. Не зная, что сегодня в одном кабинете решилось нечто важное. Нечто, что через десять лет может изменить его судьбу. Или — не изменит, если я всё испорчу. Но — попытка будет.
А попытка — это всё, что у меня было.
Глава 21
Морозкин пришёл на третий день. Точно в срок. Не раньше и не позже — в пятницу, одиннадцатого июня, в десять утра, в управу, без предварительной записки, без предупреждения, просто — постучал в дверь моего кабинета.
Сычёв открыл и сказал:
— Павел Андреевич, Савва Парфёнович.
— Пусть войдёт.
Морозкин вошёл. В будничном кафтане — не в том праздничном, в котором я его видел в доме три дня назад, — чистый, подтянутый, с тем спокойным выражением лица, которое я уже научился читать. Это было лицо человека, который решил и больше не сомневается. В отличие от того, что я видел вечером первого июня: то было лицо человека, который думал. А это — уже другое лицо: лицо человека, принявшего решение.
Он сел — на стул для посетителей, не на край. Положил шапку на колени. Посмотрел на меня.
— Павел Андреевич, — сказал он, — я подумал.
— Три дня.
— Три дня. Я обычно думаю дольше. Но это дело — особенное, и тянуть его дольше было бы нечестно. Я — с вами.
Пауза. Я чувствовал, как у меня в груди что-то разжалось — то самое, что последние три дня держалось напряжённой пружиной, не давая мне спать по-нормальному и не позволяя по-настоящему сосредоточиться ни на какой другой работе. Морозкин сказал «я с вами». Это значило — двадцать тысяч. Это значило — партнёр. Это значило — кирпичный завод становится не мечтой, а проектом.
— Савва Парфёнович, — сказал я, и голос у меня чуть дрогнул, хотя я сам этого от себя не ожидал, — благодарю. Я обещаю — не подвести.
— Не подвести — это слишком широкое слово, Павел Андреевич. И слишком общее. Обещать не подвести — это как обещать не умереть. От человека не всегда зависит. А я хочу говорить о конкретном.