Я нарисовал — примитивный план сверху: круг из двенадцати камер, проходы между ними, центральный дымоход, схема движения огня. Потом — разрез сбоку, показывающий внутреннее устройство одной камеры. Приписал пояснения: где загружают сырой кирпич, где выгружают готовый, где поддерживают огонь, куда отводится дым. Цифры — приблизительные: диаметр печи пятнадцать сажен, высота камер два аршина, производительность — пятьдесят тысяч кирпичей в месяц.

Это была не документация. Это был — эскиз, сделанный человеком, который знал, что печь работает, но не знал точно, как именно её построить. Для настоящей постройки нужен был инженер. Но для разговора с Морозкиным — достаточно было этого.

Я свернул чертёж. Убрал в папку. Лёг спать — и спал впервые за три дня по-настоящему глубоко.

Двенадцатого июня — суббота, утро — мы с Морозкиным выехали в Глинки.

Ерофей запряг лошадей в большую подводу — не в дрожки, а в телегу с дощатым кузовом и рессорами, — на которой можно было перевозить не только людей, но и образцы, инструменты, провизию. Мы взяли с собой: чертёж, две лопаты, несколько мешочков для образцов глины, чайник, хлеб, сыр, бутыль кваса. Дорога до Глинок — пятнадцать вёрст, пример трёх часов в один конец по просёлочной дороге.

Выехали ровно в восемь утра. Июньское утро — прохладное, с росой на травах, с прозрачным небом, ещё не нагретым солнцем. Проехали через Соборную площадь, мимо ратуши, через Лесной овраг по мосту (я отметил — нужно скоро ремонтировать, я это планировал сразу после дамбы, но из-за паводка отложил), через нижний город, по Кузнечной слободке — где жители провожали меня взглядами, и я здоровался с теми, кого узнавал, — и дальше, за городскую заставу, на просёлочную дорогу.

За заставой — другой мир. Поля. Тёмная, только вспаханная земля. Молодые зелёные всходы — озимая пшеница поднялась, ранняя яровая — едва показалась. Леса — по левую руку, берёзовые и сосновые, с тем особым весенне-летним запахом, который бывает только в средней полосе России и который я забыл в Нижнеярске: запах живой травы, смолы, сырой коры.

Морозкин ехал в телеге рядом со мной. Сначала — молчал. Потом — начал разговор. Не о деле, не о заводе, а — о простых вещах:

— Павел Андреевич, вы давно в последний раз были за городом? Так, чтобы в поле, среди природы?

— Давно, Савва Парфёнович. Очень давно.

— Смотрите. — Он кивнул на поля. — Всё это — засеяно крестьянами, которые ни разу в жизни не читали о севообороте, не знают, что такое агрономия, и у которых земли — по три десятины на двор. И они — кормят Россию. И Россия их — не ценит. По-старому ценит, как пахарей, — в молитвах. А по-новому — как рабочую силу, от которой нужно получать больше, давая меньше.