И — Анна обняла меня в первый раз.
Это было — невероятно много. Для девяноста трёх дней. Но — впереди ещё больше.
Я погасил свечу и пошёл спать. Завтра — понедельник, и завтра — ещё один день работы. И ещё один шаг к тому городу, который я хочу построить. И — к той жизни, которая, может быть, когда-нибудь — станет моей.
Окончательно.
Глава 22
Цукерман жил в маленьком сером доме на Мещанской улице — узкой, почти незаметной, но в самом сердце верхнего города, в двух кварталах от управы. Дом — одноэтажный, с двумя окнами на фасаде, закрытыми простыми деревянными ставнями. Ничего, что выдавало бы род занятий хозяина. Ни вывески, ни украшений. Только на дверном косяке — маленькая мезуза, прибитая наискосок.
Двадцать первого июня, в понедельник, в одиннадцать утра, я приехал к Цукерману сам, без предварительной записки. Это было нарушение всех правил: должник не приезжает к кредитору неожиданно, если у него нет денег. А если есть деньги — тем более извещает заранее. Я нарушил правила сознательно. Мне нужно было — застать Цукермана врасплох. Не по злому умыслу, а потому что я хотел, чтобы мой визит оставил впечатление.
Открыла — женщина. Пожилая, в чёрном платье и платке, с серьёзным лицом. Вероятно — родственница, скорее всего, старая сестра, о которой я знал из обрывочных сведений.
— К Аарону Моисеевичу.
— По какому делу?
— По частному. Скажите — пришёл Павел Андреевич Стрешнев.
Она посмотрела на меня с тем неслышным удивлением, с которым родственницы ростовщиков встречают должников, пришедших самостоятельно. Кивнула. Ушла. Через минуту вернулась:
— Проходите.
Я прошёл — через маленькую переднюю, через скромную гостиную (две ветхих кушетки, круглый стол, самовар в углу), в кабинет. Кабинет — тоже маленький, тоже скромный, но обставленный педантично: письменный стол со стопкой бумаг, шкаф с чёрным кожаным блоком бухгалтерских книг, два стула для посетителей, маленький сейф в углу за занавеской, которая неплотно прикрывала его (я заметил — но специально не смотрел). На стене — отпечатанный еврейский календарь. В углу — семисвечник, не зажжённый: день будний.
Пахло — сложно: старая бумага, чернила, воск свечей, чуть — лекарственные травы. Запах жизни одинокого старика, который читает много документов и мало выходит.
Цукерман сидел за столом. В том же чёрном лапсердаке, что и в прошлый раз, только в домашнем варианте — без признаков формальности. На голове — тонкая чёрная кипа, которую в прошлый раз я у него не видел (тогда он был в шляпе). Чётки — в руках, как всегда.
Он встал.
— Павел Андреевич. Неожиданно.